Какъ-то разъ, вечеромъ, въ праздникъ, Нелли вышла съ дѣдушкой погулять. Имъ пришлось въ продолженіе нѣсколькихъ дней кряду сидѣть въ душныхъ комнатахъ, поэтому они воспользовались свободнымъ временемъ и необыкновенно теплой погодой и отправились за городъ. Выйдя въ поле, они пошли по тропинкѣ, въ полной увѣренности, что она вскорѣ же приведетъ ихъ на большую дорогу, по которой они и вернутся въ городъ. Но тропинка завела ихъ далеко. Солнце уже садилось, когда они добрались до большой дороги и остановились отдохнуть.
Темъ временемъ, сумерки мало-по-малу спустились на землю. Небо стало темное, мрачное, лишь на западѣ удаляющееся свѣтило золотомъ и огнемъ разливалось по горизонту, и его догорающее пламя, прорываясь сквозь темную завѣсу ночи, озаряло поле красноватымъ отблескомъ. Но вотъ солнце окончательно скрылось, унося съ собой и жизнь, и радость въ другія страны; поднялся вѣтеръ, надвинулись черныя тучи, пошелъ крупный, рѣдкій дождь, вдали послышались глухіе раскаты грома, засверкала молнія, и въ одинъ мигъ непроницаемая тьма окутала и небо, и землю.
Они боялись стать подъ дерево или укрыться подъ заборомъ и бѣжали посреди дороги, надѣясь набрести на какую нибудь хижину, гдѣ бы можно было переждать грозу, разразившуюся страшнымъ ливнемъ. Они были такъ напуганы раскатами грома, молніей, надвое раскалывавшей небо, къ тому же, дождь пронизывалъ ихъ до костей, что навѣрно прошли бы не замѣтивъ одиноко стоявшаго у дороги дома, если бы ихъ не окликнулъ человѣкъ, увидѣвшій ихъ съ крыльца и предложившій имъ войти въ комнату.
— Должно быть, у васъ особенно тонкій слухъ, что вы такъ мало заботились о своемъ зрѣніи: въ такую грозу можно ослѣпнуть, сказалъ онъ, отодвигаясь отъ двери и заслоняя рукой глаза отъ ослѣпительнаго блеска молніи, огненной змѣйкой пробѣжавшей по небосклону. — Чего вы такъ спѣшили? спросилъ онъ, затворяя дверь, и повелъ ихъ черезъ коридоръ въ заднюю комнату.
— Мы не замѣтили этого дома, пока вы насъ не позвали, отвѣчала Нелли.
— Мудренаго мало, когда молнія такъ и жжетъ глаза. Станьте-ка къ огню, да посушитесь маленько. Если хотите чего нибудь поѣсть, прикажите, и вамъ сейчасъ будетъ подано, а если ничего не хотите, не стѣсняйтесь: въ нашемъ трактирѣ это необязательно. Кажется «Храбрый солдатъ» извѣстенъ во всемъ околоткѣ.
— Вашъ трактиръ называется «Храбрый солдатъ»? спросила Нелли.
— Неужто это новость для васъ? Откуда вы? изъ какихъ странъ? По крайней мѣрѣ, въ нашихъ краяхъ всѣ знаютъ, какъ Отче нашъ, что такое «Храбрый солдатъ». Да, нашъ трактиръ называется «Храбрый солдатъ», а хозяинъ здѣсь Джемсъ Гровсь, человѣкъ безупречной, непоколебимой честности. Есть у него и отличныя кегли въ крытомъ помѣщеніи. Если найдется хоть одинъ человѣкъ, который недоволенъ Джемсомъ Гровсомъ, пусть онъ скажетъ это самому Джемсу Гровсу, и тотъ устроить ему какую угодно партію отъ четырехъ до сорока фунтовъ стерлинговъ за ставку.
И съ этими словами онъ нѣсколько разъ ударилъ себя по жилету: дескать, я самъ и есть Джемсъ Гровсъ, вполнѣ заслуживающій эти похвалы, и, взглянувъ на свой собственный портретъ, висѣвшій въ черной рамкѣ надъ каминомъ, откуда онъ, казалось, бросалъ вызовъ всему обществу, онъ поднесъ къ губамъ стаканъ съ водкой, наполовину опорожненный, и выпилъ за здоровье Джемса Гровса.
Вѣроятно кто нибудь изъ завсегдатаевъ трактира, сидѣвшихъ въ той же комнатѣ за ширмой, не разъ изъявлялъ сомнѣніе насчетъ безупречности хозяина, что и вызвало эту хвалебную рѣчь съ его стороны, что Джемсъ Гровсъ, ни съ того, ни съ сего, вдругъ повернулся къ ширмѣ, громко забарабанилъ по ней и съ минуту ждалъ отвѣта. Но отвѣта не послѣдовало, и онъ продолжалъ ораторствовать въ томъ же духѣ: