Жилецъ Брасса былъ большой оригиналъ. Каждый день у него являлись новыя причуды, но особенно поражала всѣхъ его необыкновенная страсть къ маріонеткамъ. Лишь только, бывало, заслышитъ онъ вдали пронзительный голосъ Полишинеля, какъ тотчасъ же вскакиваетъ съ мѣста и даже съ постели — эти звуки обладали волшебной силой будить его отъ крѣпкаго сна — наскоро одѣвается, бѣжитъ изъ дому и возвращается назадъ въ сопровожденіи уличной толпы, совсѣхъ сторонъ обступившей театръ маріонетокъ. Тотчасъ же передъ домомъ Брасса устраивается сцена. Жилецъ примащивается у своего окна наверху и начинается представленіе съ обычнымъ акомпаниментомъ дудки, барабана и всевозможнаго крика и гама, приводящихъ въ отчаяніе сосѣдей, занятыхъ дѣломъ. Если бы по крайней мѣрѣ, по окончаніи спектакля, и публика, и исполнители убирались восвояси, какъ это всегда бываетъ въ подобныхъ случаяхъ, такъ нѣтъ же: чортъ не успѣлъ еще издохнугь, какъ слѣдуетъ, а уже жилецъ зоветъ артистовъ къ себѣ наверхъ, угощаетъ ихъ ромомъ изъ своего погребца и долго о чемъ-то бесѣдуетъ съ ними, но о чемъ именно, никому неизвѣстно. Дѣло, однако, не въ томъ. Пока разговоры ведутся наверху, толпа про должаетъ тѣсниться около дома. Ребятишки бьютъ кулаками по барабану и своими тоненькими голосками выкрикиваютъ остроты Полишинеля; окно конторы мало-по-малу тускнѣетъ отъ прижавшихся къ нему любопытныхъ носовъ, а въ замочной скважинѣ парадной двери такъ и сверкаютъ любопытные глазки. Стоить только жильцу или кому нибудь изъ его гостей показать у окна хоть кончикъ носа, какъ на улицѣ подымается невообразимый шумъ. Недовольная публика кричитъ, галдитъ, ругается до тѣхъ поръ, пока жилецъ не выпуститъ изъ своей квартиры хозяевъ маріонетокъ. Наконецъ толпа удаляется вмѣстѣ съ ними. Словомъ, Бевисъ-Марксъ изъ тихаго уголка преобразился въ шумливое мѣсто сборища.

Больше всѣхъ возмущался Брассъ. Но онъ, конечно, не допускалъ и мысли, чтобы можно было изъ-за этого отказать отъ квартиры такому выгодному жильцу. Приходилось, слѣдовательно, мириться съ его причудами и, спрятавъ свое неудовольствіе въ карманъ, утѣшаться тѣмъ, что въ тотъ же карманъ ежемѣсячно опускается изрядная сумма денегъ отъ этого жильца. За то Брассъ чѣмъ только могъ возмещалъ свою злобу на толпѣ, невидимкой лилъ людямъ на голову грязную воду; швырялъ въ нихъ съ крыши комками извести и обломками кирпича, и даже подкупалъ извозчиковъ, чтобы тѣ, вылетѣвъ неожиданно изъ-за угла, стремглавъ бросались на толпу. Пожалуй, иной легкомысленный читатель удивится, почему Брассъ — адвокатъ и слѣдовательно законникъ — не прибѣгнулъ самъ къ защитѣ закона въ настоящемъ случаѣ. Но пусть онъ вспомнитъ, что ужъ такъ изстари заведено у людей: докторъ никогда не прописываетъ самому себѣ лекарства, проповѣдникъ рѣдко примѣняетъ въ жизни проповѣдуемые имъ принципы, а законникъ боится тягаться съ закономъ, зная по опыту, что это ножъ обоюдоострый, къ тому же дорого стоющій, что онъ знатно брѣетъ, нечего сказать, но часто не ту голову, которую слѣдуетъ.

— Слава тебѣ, Господи, вотъ уже два дня прошло безъ маріонетокъ, должно быть онъ ужъ всѣ ихъ пересмотрѣлъ, говорилъ накъ-то Брассъ.

— Почему это слава Богу, чѣмъ онѣ тебѣ мѣшаютъ? вступилась сестрица.

— Вотъ такъ молодецъ! чучело гороховое! воскликнулъ братъ, бросая съ отчаяніемъ перо на столъ.

— Ну да, говори, чѣмъ онѣ тебѣ мѣшаютъ?

— Чѣмъ мѣшаютъ? по-твоему ничего, что толпа вѣчно трется передъ твоимъ носомъ и своимъ крикомъ мѣшаеть заниматься дѣломъ, — иной разъ даже зубы заскрипятъ отъ злости. Это ничего, что они запружаютъ улицу, заслоняютъ вамъ свѣтъ, орутъ, словно у нихъ глотки изъ… изъ…

— Изъ мѣди, подсказалъ Дикъ.

— Дда, изъ мѣди, и Брассъ бросилъ на Дика испытующій взглядъ, дескать, ужъ не смѣется ли онъ надо мной, не нарочно ли подсказалъ это слово? — по-твоему все это пустяки?

Тутъ онъ внезапно остановился и сталъ п къ знакомымъ звукамъ. — Опять идутъ! пробормоталъ онъ слабымъ голосомъ, возведя очи къ потолку и уныло опустивъ голову на руки. Въ ту же минуту наверху распахнулось окно.