Ну, он поплакал, и я тоже, и нам обоим полегчало.
С того времени он крепко держал свое слово, всегда был весел, послушен, и даже когда мы с майором повезли его в Линкольншир, он был самый веселый из всей нашей компании, что, впрочем, очень естественно, но он, право же, был веселый и оживлял нас, и только когда дело дошло до последнего прощанья, он сказал, печально глядя на меня: "Ведь вы не хотите, чтобы я очень грустил, правда, бабушка?" И когда я ответила: "Нет, милый, боже сохрани!" -- он сказал: "Это хорошо!" -- и убежал прочь.
Но теперь, когда мальчика уже не было в меблированных комнатах, майор постоянно пребывал в унынии. Даже все жильцы заметили, что майор приуныл. Теперь уже не казалось, как прежде, что он довольно высок ростом, и если, начищая свои сапоги, он хоть капельку интересовался этим занятием, и то уже было хорошо.
Как-то раз вечером майор пришел в мою комнатку выпить чашку чаю, покушать гренков с маслом и прочитать последнее письмо Джемми, полученное в тот день (письмо принес тот же самый почтальон, и он успел состариться, пока разносил почту), и видя, что письмо немного оживило майора, я и говорю ему:
-- Майор, не надо унывать.
Майор покачал головой.
-- Джемми Джекмен, мадам, -- говорит он с глубоким вздохом, -- оказался более старым дурнем, чем я думал.
-- От уныния не помолодеешь, майор.
-- Дорогая моя миссис Лиррипер, -- говорит майор, -- можно ли помолодеть от чего бы то ни было?
Чувствуя, что майор берет надо мною верх, я переменила тему.