-- Тринадцать лет! Тринадцать лет! Сколько жильцов въехало и выехало за те тринадцать лет, что вы прожили в диванной, майор!
-- Ха! -- говорит майор, оживляясь. -- Много, мадам, много.
-- И, кажется, вы со всеми были в хороших отношениях?
-- Как правило (за некоторыми исключениями, ибо нет правил без исключений), как правило, дорогая моя миссис Лиррипер, -- говорит майор, -- я имел честь быть с ними знакомым, а нередко и пользоваться их доверием.
Пока я наблюдала за майором, который опустил седую голову, погладил черные усы и снова предался унынию, одна мысль, которая, наверное, искала, куда бы ей приткнуться, каким-то образом попала в мою старую башку, извините за выражение.
-- Стены моих меблированных комнат, -- говорю я небрежным тоном (потому что, видите ли, душенька, когда человек в унынии, говорить с ним напрямик бесполезно), -- стены моих меблированных комнат могли бы много чего порассказать, если б умели говорить.
Майор не пошевельнулся и слова не вымолвил, но я видела, как он плечами -- да, душенька, именно плечами! -- прислушивался к моим словам. Я своими глазами видела, что плечи его были потрясены этими словами.
-- Наш милый мальчик всегда любил сказки, -- продолжала я, словно говоря сама с собой. -- И, мне кажется, этот дом -- его родной дом -- мог бы когда-нибудь написать для него две-три сказки.
Плечи у майора опустились, дернулись, и голова его выскочила из воротничка. С тех самых пор как Джемми уехал в школу, я не видела, чтобы голова майора так выскакивала из воротничка.
-- Нет спору, что в промежутках между дружескими партиями в криббедж и прочие карточные игры, дорогая моя мадам, -- говорит майор, -- а также потягивая из того сосуда, который во времена моей юности, во дни незрелости Джемми Джекмена, назывался круговой чашей, я обменивался многими воспоминаниями с вашими жильцами.