— Пустяки. У меня болѣла голова. Теперь прошло. Я чувствовала, что буду не въ силахъ высидѣть въ душномъ театрѣ, и осталась дома. Я спросила, здоровы ли вы, потому, что вы очень блѣдны.
— Въ самомъ дѣлѣ? Я немного усталъ: выдался довольно хлопотливый день.
Она сидѣла у камина на низенькой отоманкѣ передъ изящнымъ маленькимъ столикомъ. Передъ ней лежала раскрытая книга, подлѣ нея была брошена какая-то женская работа. Ахъ, какъ счастлива была бы жизнь Джона Гармона, если бъ онъ имѣлъ завидное право занять мѣсто рядомъ съ ней на этой отоманкѣ, обвить рукою этотъ станъ и сказать: „Что, долго тянулось безъ меня время? Надѣюсь, что долго для тебя? О, какою богиней домашняго очага кажешься ты мнѣ, моя дорогая!“
Но живой Джонъ Роксмитъ, такъ рѣзко отдѣленный отъ умершаго Джона Гармона, стоялъ въ почтительномъ отдаленіи. Небольшое разстояніе въ смыслѣ пространства, но очень большое въ смыслѣ близости духовной.
— Мистеръ Роксмитъ, — проговорила Белла, взявъ свое шитье и внимательно разглядывая его по всѣмъ угламъ, — я все ждала случая объяснить вамъ, отчего я была такъ невѣжлива съ вами намедни. Вы не имѣете права дурно думать обо мнѣ.
Быстрый взглядъ исподлобья — не то укоризненный, не то капризный взглядъ — привелъ бы въ восторгъ покойнаго Джона Гармона.
— Вы не знаете, какъ хорошо я о васъ думаю, миссъ Вильферъ.
— Да, въ самомъ дѣлѣ вы, должно быть, имѣете очень высокое мнѣніе обо мнѣ, мистеръ Роксмитъ, если полагаете, что я зазналась, что я пренебрегаю своимъ прежнимъ домомъ и забываю его.
— Да развѣ я это думаю?
— Если не думаете, то думали по крайней мѣрѣ,- отвѣтила Белла.