— Лицо мое можетъ быть страдальческимъ лицомъ, но какое вамъ до этого дѣло и кто можетъ это знать, когда я улыбаюсь?
Она дѣйствительно улыбалась, и этой улыбкой, очевидно, заморозила всю кровь въ Джорджѣ Сампсонѣ, ибо, уловивъ ея улыбающійся взглядъ, сей молодой джентльменъ до того ужаснулся его выраженія, что совершенно растерялъ всѣ мысли, не понимая, чѣмъ онъ могъ навлечь на себя ея гнѣвъ.
— Въ этотъ день моя душа естественно впадаетъ въ задумчивость и обращается къ прошлому, — сказала мистрисъ Вильферъ.
Миссъ Лавинія, сидѣвшая наискосокъ, презрительно скрестивъ руки, отвѣтила на это (не вслухъ, однакоже):
— Ради Бога скажите, мама, какой кусокъ вамъ больше по вкусу, и кончите скорѣе эту канитель.
— Душа моя, — продолжала мистрисъ Вильферъ ораторскимъ тономъ, — естественно возвращается къ папа и мама (я разумѣю здѣсь моихъ родителей). Къ періоду одного изъ раннихъ разсвѣтовъ этого дня. Я считалась высокою ростомъ (можетъ статься, я и была такова). Папа и мама были несомнѣнно высокаго роста. Мнѣ рѣдко приходилось встрѣчать женщинъ красивѣе моей матери, и я никого не встрѣчала красивѣе отца.
На это неукротимая Лавви замѣтила вслухъ:
— Каковъ бы ни былъ дѣдушка по наружности, но онъ во всякомъ случаѣ не былъ женщиной.
— Твой дѣдушка, — возразила мистрисъ Вильферъ грознымъ голосомъ, сопровождая свои слова грознымъ взглядомъ, — твой дѣдушка былъ именно такимъ, какъ я его описываю, и онъ хватилъ бы о земь любого изъ своихъ внучатъ, который осмѣлился бы усумниться въ этомъ. Одною изъ завѣтнѣйшихъ надеждъ моей мама была надежда, что мужъ мой будетъ мнѣ подъ ростъ. Можетъ быть, это была слабость, но если такъ, то этой слабостью, мнѣ помнится, грѣшилъ и король Фридрихъ Прусскій.
Всѣ эти изреченія обращались къ мистеру Джорджу Сампсону, у котораго, однако, не хватило смѣлости выйти на единоборство. Прижавшись грудью къ столу, онъ ничего не отвѣтилъ и сидѣлъ, не поднимая глазъ. Но мистрисъ Вильферъ продолжала съ возрастающей суровостью въ голосѣ, пока не принудила сдаться этого труса.