— Нѣтъ, нѣтъ, моя милая. Вы свой человѣкъ. Вы у насъ не гостья. Входите, входите. Вотъ и старушка наша на своемъ всегдашнемъ мѣстечкѣ.
Мистрисъ Боффинъ поспѣшила подкрѣпить эти слова привѣтливымъ кивкомъ и улыбкой, и Белла, захвативъ свою книгу, подсѣла къ камину за рабочій столикъ хозяйки. Мистеръ Боффинъ сидѣлъ въ противоположномъ углу.
— Ну, Роксмитъ, — заговорилъ онъ, такъ громко стукнувъ по столу рукой, дабы привлечь вниманіе секретаря, что Белла, перевертывавшая листы своей книги, вздрогнула и обернулась къ нему, — ну, Роксмитъ, на чемъ бишь мы остановились?
— Вы говорили, сэръ, — отвѣчалъ секретарь съ замѣтной неохотой, оглянувшись на остальную компанію, — вы говорили, что находите своевременнымъ назначить мнѣ окладъ.
— Не считайте для себя унизительнымъ сказать просто «жалованье», милый мой, — жестко поправилъ его мистеръ Боффинъ. — Я никогда не говорилъ ни о какомъ своемъ «окладѣ», когда былъ въ услуженіи, чоргь возьми!
— … Назначить мнѣ жалованье, — поправился секретарь.
— Роксмитъ, вы не горды, я надѣюсь? — спросилъ мистеръ Боффинъ искоса взглянувъ на него.
— Надѣюсь, сэръ, что нѣтъ.
— Я по крайней мѣрѣ не зналъ гордости, когда я былъ бѣденъ, — продолжалъ мистеръ Боффинъ. — Гордость не вяжется съ бѣдностью — помните это. Да и можетъ ли иначе быть? Дѣло ясно, какъ день: бѣдняку нечѣмъ гордиться. Это было бы чистѣйшей безсмыслицей.
Съ немного удивленнымъ взглядомъ и съ легкимъ наклоненіемъ головы секретарь беззвучно, однѣми губами, повторилъ: «безсмыслицей», видимо, соглашаясь.