— Въ этомъ желаніи серьезности, — проговорилъ Юджинъ съ видомъ человѣка, дѣлящагося результатами долгихъ и глубокомысленныхъ размышленій, — я усматриваю благотворное вліяніе кадушки подъ тѣсто и кофейной мельницы. Утѣшительно.
— Юджинъ, — началъ опять Мортимеръ, не обративъ вниманія на это небольшое intermezzo и положивъ руку на плечо сидѣвшему все въ той же позѣ на кровати своему другу, передъ которымъ онъ теперь стоялъ, — Юджинъ, ты что-то отъ меня скрываешь.
Юджинъ взглянулъ на него, но не сказалъ ни слова.
— Все прошлое лѣто ты отъ меня что-то скрывалъ. Вспомни: до наступленія нашихъ лѣтнихъ каникулъ ты такъ мечталъ о нихъ, какъ никогда ни о чемъ не мечталъ — по крайней мѣрѣ, на сколько я знаю, — съ тѣхъ поръ, какъ мы впервые вмѣстѣ съ тобой плавали въ лодкѣ. А когда наступили каникулы, ты и думать забылъ о лодкѣ и безпрестанно куда-то исчезалъ. Хорошо тебѣ было говорить, твердить мнѣ десять, двадцать разъ, по твоей, привычкѣ вѣчно шутить, которую я такъ знаю и такъ люблю, что твои отлучки вызывались боязнью, чтобъ мы съ тобой не надоѣли другъ другу. Но вѣдь само собою разумѣется, что очень скоро я началъ понимать, что это неспроста, что за этими отлучками что-то таится. Я не спрашиваю что, такъ какъ самъ ты молчишь, но это фактъ. Скажи, развѣ не правда?
— Даю тебѣ слово, Мортимеръ, что я ничего не знаю, — отвѣтилъ Юджинъ послѣ серьезнаго молчанія, длившагося нѣсколько секундъ.
— Не знаешь, Юджинъ?
— Клянусь душой — не знаю. Я о самомъ себѣ знаю меньше, чѣмъ о многихъ людяхъ на свѣтѣ, и опять скажу: я ничего не знаю.
— У тебя есть какой-то планъ въ головѣ.
— Есть планъ? Мнѣ кажется, нѣтъ.
— Или по крайней мѣрѣ есть какой-то предметъ, который тебя занимаетъ, чего прежде не было.