— Ну кому нужна, напримѣръ, эта биткомъ набитая всякой посудой маленькая кухня, въ которой никогда ничего не будетъ стряпаться? — спросилъ Мортимеръ.
— Любезный мой Мортимеръ. — отвѣчалъ его другъ, лѣниво приподнимая голову, чтобы взглянуть на него, — сколько разъ я тебѣ объяснялъ, что нравственное вліяніе кухни есть дѣло большой важности.
— Нравственное вліяніе кухни на этого парня — воображаю! — проговорилъ со смѣхомъ Мортимеръ.
— Сдѣлай мнѣ одолженіе, — сказалъ на это Юджинъ, вставая съ кресла съ важнымъ видомъ, — войдемъ и осмотримъ эту часть нашего хозяйства, которую ты такъ поспѣшно осуждаешь.
Съ этими словами онъ взялъ свѣчу и повелъ своего друга въ четвертую комнату ихъ квартиры, — небольшую узкую комнату, которая была очень удобно и элегантно отдѣлана подъ кухню.
— Смотри: вотъ миніатюрная кадушка подъ тѣсто; вотъ скалка, доска для рубки мяса; вотъ цѣлая полка глиняной посуды, кофейная мельница; вотъ полный шкапъ фаянсовой посуды: соусники, кастрюльки, ступка; вотъ вертелъ, вотъ какой-то очаровательный котелокъ и цѣлая оружейная палата покрышекъ на блюда. Нравственное вліяніе этихъ предметовъ на развитіе во мнѣ домашнихъ добродѣтелей огромно, — не въ тебѣ, потому что ты отпѣтый человѣкъ, а во мнѣ. Право, мнѣ кажется, я чувствую, что во мнѣ начинаютъ зарождаться домашнія добродѣтели. Сдѣлай мнѣ еще одно одолженіе: войди со мной въ мою спальню… Вотъ письменный столъ — видишь? — съ длиннымъ рядомъ разгородокъ изъ краснаго дерева, по разгородкѣ на каждую букву азбуки. Для какого употребленія предназначаются эти разгородки? А вотъ для какого. Получаю я, напримѣръ, вексель, скажемъ — отъ Джонса. Я тщательно надписываю его на письменномъ столѣ «Джонсъ» и кладу въ разгородку подъ буквою Д. Это почти то же, что росписка; во всякомъ случаѣ столько же удовлетворительно для меня… Я очень желалъ бы, Мортимеръ, — продолжалъ Юджинъ, садясь на кровать съ видомъ философа, поучающаго ученика, — я очень желалъ бы, чтобы мой примѣръ побудилъ и тебя выработать въ себѣ привычку къ аккуратности и методичности, и чтобы нравственныя вліянія, которыми я тебя окружилъ, подѣйствовали на развитіе въ тебѣ домашнихъ добродѣтелей.
Мортимеръ опять засмѣялся, проговоривъ, какъ всегда, въ такихъ случаяхъ: «Ахъ, Юджинъ, какой ты, право, чудакъ!» Но когда смѣхъ его затихъ, въ его лицѣ появилось что-то серьезное, чтобы не сказать — тревожное. Несмотря на пагубно укоренившіяся въ немъ равнодушіе и вялость, сдѣлавшіяся его второю натурою, онъ былъ крѣпко привязанъ къ своему другу. Они сдружились еще на школьной скамьѣ, и съ той поры Мортимеръ всегда подражалъ Юджину не менѣе, восхищался имъ не менѣе и не менѣе любилъ его, чѣмъ въ тѣ далекіе дни.
— Юджинъ, — заговорилъ онъ уже безъ улыбки, — если бъ я могъ разсчитывать увидѣть тебя хоть на минуту серьезнымъ, я бы попробовалъ серьезно поговорить съ тобой.
— Поговорить серьезно? — повторилъ Юджинъ. — Моральныя вліянія, я вижу, начинаютъ дѣйствовать… Говори.
— Хорошо, я начну, — сказалъ Мортимеръ, — хотя ты пока еще не серьезенъ.