— Что-то грустное, трогательное въ выраженіи лица. По крайней мѣрѣ такъ мнѣ показалось. Я, впрочемъ, не навязываю вамъ своего мнѣнія, мистеръ Роксмитъ, — прибавила Белла очаровательно робкимъ тономъ, почти извиняясь; — можетъ быть, я ошибаюсь, и мнѣ хотѣлось бы провѣрить себя.
— Я тоже замѣтилъ оттѣнокъ грусти, — сказалъ секретарь, невольно понижая голосъ. — Надѣюсь, что туть не при чемъ ложное обвиненіе, взведенное-было на ея отца, тѣмъ болѣе что теперь оно уже снято.
Послѣ этого они прошли нѣсколько шаговъ въ полномъ молчаніи. Белла раза два украдкой взглянула на своего спутника и вдругъ сказала:
— Ахъ, мистеръ Роксмитъ! Не будьте такъ строги ко мнѣ… такъ суровы! Будьте великодушны. Я хочу говорить съ вами, какъ съ равнымъ.
Секретарь мгновенно просіялъ отъ этихъ словъ и отвѣтилъ:
— Клянусь вамъ честью, я былъ такимъ только ради васъ. Я всячески старался сдерживать себя, боясь, чтобы моя непринужденность не была истолкована въ дурную сторону… Ну вотъ, кончено: теперь я другой человѣкъ.
— Спасибо, — сказала Белла, протянувъ ему свою маленькую ручку. — Простите меня.
— Нѣтъ! — вскрикнулъ онъ съ увлеченіемъ. — Простите вы меня! (Ибо на глазахъ ея блестѣли слезы, показавшіяся ему прекраснѣе всякаго другого блеска въ мірѣ, хоть онѣ и кольнули его въ сердце, какъ упрекъ.)
Они прошли впередъ еще немного.
— Вы хотѣли говорить со мной о Лиззи Гексамъ, — снова заговорилъ секретарь, съ лица котораго теперь совершенно сошла такъ долго омрачавшая его тѣнь. — Я и самъ хотѣлъ бы побесѣдовать о ней съ вами, если бы смѣлъ начать разговоръ.