Своевольная, но добрая, жизнерадостная, взбалмошная, легкомысленная за отсутствіемъ опредѣленной цѣли, — которая придала бы вѣсъ ея мыслямъ, капризно-вѣтреная отъ вѣчнаго порханья по мелочамъ жизни, — такъ или иначе она была обаятельна. Для Лиззи все это было такъ ново, такъ плѣнительно-мило, такъ ребячески женственно, что совершенно покорило ее. И когда Белла еще разъ спросила: «Такъ какъ же вы думаете, могу я стать вашимъ другомъ?», спросила съ мило склоненной на бокъ головкой, съ вопросительно приподнятыми бровками и съ нѣкоторымъ сомнѣніемъ насчетъ этого въ груди, — Лиззи отвѣтила, что тутъ не можетъ быть и вопроса: конечно — да.
— Такъ скажите мнѣ вашу тайну, дорогая моя отчего вы такъ странно живете?
Лиззи начала такой прелюдіей:
— У васъ, должно быть, много поклонниковъ?..
Но Белла прервала ее легкимъ возгласомъ удивленія.
— Душа моя, ни одного!
— Ни одного?
— То есть… Ну, можетъ быть, одинъ, — навѣрно не знаю. Былъ одинъ, но какія теперь его мысли на этотъ счетъ — право, не могу сказать. Пожалуй, что у меня осталось полпоклонника (я, разумѣется, не считаю этого идіота Джорджа Сампсона)… Впрочемъ не стоить обо мнѣ… Я хочу знать о васъ.
— Есть одинъ человѣкъ, — заговорила Лиззи, — съ пылкой душою, но злой. Онъ говорить, что любитъ меня, и я думаю, что дѣйствительно любить. Онъ другъ моего брата. Онъ оттолкнулъ меня съ перваго же раза, когда пришелъ ко мнѣ съ моимъ братомъ. Я и тогда въ глубинѣ души боялась его. Въ послѣднее же наше свиданіе онъ такъ меня напугалъ, что и сказать не могу.
Она замолчала.