Лиззи поправила пышныя каштановыя кудри, разсыпавшіяся отъ энергичнаго движенія ихъ владѣлицы, тряхнувшей головой, и сказала съ нѣжнымъ упрекомъ:
— Милая!
— Ну, да, вамъ хорошо называть меня милой, и я рада, что вы меня такъ зовете, хоть не имѣю на это никакихъ правъ, — пробормотала, капризно надувая губки, Белла. — А все-таки я дрянь.
— Милая! — повторила настойчиво Лиззи.
— Такая мелкая, холодная, суетная, глупая тварь, — продолжала, не слушая, Белла, оттѣняя съ особенной силой послѣднее прилагательное.
— И вы думаете, я вамъ повѣрю? — проговорила Лиззи со своей тихой улыбкой, когда пышныя кудри были закрѣплены. — Мнѣ лучше знать.
— Вамъ лучше знать? — повторила недовѣрчиво Белла. — Вы въ самомъ дѣлѣ такъ думаете? Ахъ, какъ я была бы рада, если бы вы знали меня лучше, чѣмъ я! Но я очень боюсь, что знаю себя лучше.
Лиззи расхохоталась и спросила ее, видѣла ли она когда-нибудь свое лицо и слышала ли свой голосъ.
— Еще бы, надѣюсь! — отвѣчала Белла. — Я частенько таки смотрюсь въ зеркало, а болтаю я, какъ сорока.
— Я тоже видѣла ваше лицо и слышала вашъ голосъ, — сказала Лиззи. — И они подкупили меня, я разсказала вамъ — въ глубокой увѣренности, что я не дѣлаю невѣрнаго шага, — то, чего, казалось мнѣ, я никогда и никому бы не сказала. Развѣ это дурной знакъ?