— Совсѣмъ не то, мой другъ, — отвѣчалъ мистеръ Боффинъ, подумавъ. — Онъ не считаетъ себя выше этого.
— Такъ, можетъ быть, считаетъ себя ниже? Если такъ, то ему лучше знать.
— Нѣтъ, моя милая, и это не то. Нѣтъ, — повторилъ мистеръ Боффинъ, покачавъ головой и опять немного подумавъ. — Роксмитъ — человѣкъ скромный, но не считаетъ себя ниже другихъ.
— Такъ что же онъ думаетъ въ такомъ случаѣ? — спросила Белла.
— Прахъ меня возьми, если я знаю! — сказалъ мистеръ Боффинъ. — Сначала мнѣ казалось, что онъ не желаетъ встрѣчаться только съ Ляйтвудомъ. А теперь я вижу, что онъ не желаетъ встрѣчаться ни съ кѣмъ, кромѣ васъ.
«Ого!» — подумала миссъ Белла. — «Вотъ какъ!» (Мистеръ Мортимеръ Ляйтвудъ раза два или три обѣдалъ у Боффиновъ; кромѣ того, они встрѣчались съ Беллой и въ другихъ домахъ, и онъ оказывалъ ей нѣкоторое вниманіе.) «Довольно смѣло со стороны какого-то секретаря, жильца папа, дѣлать меня предметомъ своей ревности».
То, что папашина дочка могла такъ презрительно отзываться о папашиномъ жильцѣ, было, можетъ быть, странно. Но и не такія еще странности водились за этой испорченной дѣвушкой, — испорченной вдвойнѣ: сначала бѣдностью, а потомъ богатствомъ. Пусть, однако, всѣ ея странности выяснятся изъ хода нашего разсказа.
«Со стороны этого господина по меньшей мѣрѣ самонадѣянно (разсуждала про себя миссъ Белла) простирать на меня какіе-то виды и устранить съ моей дороги всѣхъ, кто кажется ему опаснымъ. Нѣтъ, положительно, это будетъ уже черезчуръ, если какой-то тамъ секретаришка, нашъ жилецъ, вздумаетъ присваивать себѣ тѣ шансы на хорошую партію, которые представляютъ мнѣ Боффины по своей добротѣ».
А какъ еще недавно миссъ Белла взволновалась открытіемъ, что этотъ самый секретаришка, ихъ жилецъ, по всѣмъ признакамъ любитъ ее. Увы! въ то время еще не выдвигались на сцену ни высоко-аристократическій домъ, ни модистка мистрисъ Боффинъ.
«Пренавязчивый человѣкъ этотъ секретарь, несмотря на свой скрытный характеръ», думала миссъ Белла. «Въ конторѣ у него всегда огонь, когда мы возвращаемся домой изъ театра, и онъ непремѣнно всякій разъ вырастетъ у дверцы кареты, чтобы помочь намъ выйти. А на лицѣ мистрисъ Боффинъ всегда при этомъ какая-то досадная, возмутительно-радостная улыбка, какъ будто есть возможность серьезно поощрять то, что на умѣ у этого господина».