Лѣто еще не наступало. Стояла весна, по не тихая весна, не небесно-нѣжная, какая описана Томсономъ въ его "Временахъ года", а весна кусающая, съ восточнымъ вѣтромъ, такъ хорошо знакомая Джонсонамъ, Джексонамъ, Диксонамъ, Смитамъ, Джонсамъ и инымъ маленькимъ людямъ. Царапающій вѣтеръ не то дулъ, не то рѣзалъ, не то пилилъ. А пока онъ пилилъ, опилки вихремъ кружились надъ землей, засыпая глаза прохожимъ. Невѣдомо откуда взявшіеся обрывки бумаги летали повсемѣстно. Откуда появляются и куда исчезаютъ эти бумажки? Онѣ прицѣпляются къ каждому кусту, привѣшиваются къ каждому дереву, съ налета садятся на проволоки телеграфа, задѣваютъ за каждый заборъ, пьютъ у каждаго насоса, жмутся къ каждой стѣнѣ, дрожатъ на каждомъ хохолкѣ травы и тщетно ищутъ успокоенія за легіонами желѣзныхъ рѣшетокъ. Въ Парижѣ ничего подобнаго не бываетъ. Тамъ какіе-то удивительные люди-муравьи выползаютъ изъ своихъ норъ и подбираютъ всякій лоскутокъ. Тамъ вѣтеръ поднимаетъ только пыль. Тамъ зоркіе глаза и голодные желудки хватаютъ все; даже восточный вѣтеръ служитъ имъ для какой-нибудь поживы.
Вѣтеръ пилилъ, и опилки кружились надъ землей. Кусты мотали своими безчисленными головами и роптали на то, что, повѣривъ на слово солнышку, слишкомъ рано развернули свои почки. Молодые листочки изнывали. Воробьи раскаивались въ своихъ преждевременныхъ бракахъ -- совершенно какъ люди. Радужные переливы играли -- только не на вешнихъ цвѣтахъ, а на человѣческихъ лицахъ, которыя кусала и щипала весна. А вѣтеръ все пилилъ да пилилъ, и опилки все кружились надъ землей.
Въ ту пору года, когда весенніе вечера, хотя еще довольно длинные, уже настолько свѣтлы, что нельзя запирать ни лавокъ, ни конторъ, тотъ городъ, который мистеръ Подснапъ такъ вразумительно называлъ: "Лондонъ, Londres, Лондонъ", принимаетъ наихудшій свой видъ. Онъ кажется въ эту пору сплошь чернымъ, рѣзко звучащимъ городомъ, совмѣщающимъ въ себѣ всѣ качества дымнаго дома и сварливой жены,-- городомъ безнадежнымъ, безъ всякаго надъ нимъ просвѣта въ свинцовомъ небѣ,-- городомъ осажденнымъ, блокируемымъ великими болотными силами Эссекса и Кента. Такимъ по крайней мѣрѣ онъ казался двумъ старымъ школьнымъ товарищамъ въ тотъ часъ, когда, покончивъ съ обѣдомъ, они повернулись къ камину и принялись курить. Юный Блейтъ давно скрылся; скрылся и трактирный слуга скрылись и тарелки съ блюдами; скрывалось теперь и вино -- только въ иномъ направленіи.
-- Какъ вѣтеръ воетъ въ трубѣ,-- заговорилъ Юджинъ, размѣшивая уголья въ каминѣ,-- воетъ точно на маякѣ, на которомъ мы сторожа. Желалъ бы я, чтобъ мы съ тобой были сторожами на маякѣ.
-- А не надоѣло бы тебѣ, какъ ты думаешь?-- спросилъ Ляйтвудъ.
-- Не больше, чѣмъ во всякомъ другомъ мѣстѣ. Тамъ не нужно было бы ѣздить по судебнымъ дѣламъ... Впрочемъ это только мое мнѣніе, лично мнѣ принадлежащее и касающееся меня одного.
-- Туда не приходили бы и кліенты,-- добавилъ Ляйтвудъ.-- Но и это только мое мнѣніе, касающееся меня одного.
-- Если бъ мы жили на какой-нибудь уединенной скалѣ среди бурнаго моря,-- продолжалъ Юджинъ, потягивая сигару и устремивъ глаза въ огонь,-- то леди Типпинсъ не рѣшилась бы отчалить отъ берега, чтобы насъ посѣтить, или, вѣрнѣе сказать, можетъ быть и отчалила бы, да и утонула. Тамъ никто не приглашалъ бы насъ на свадебные обѣды. Тамъ не было бы протоколовъ: все наше дѣло было бы заботиться объ освѣщеніи маяка. Любопытно было бы смотрѣть на кораблекрушенія.
-- Но за исключеніемъ этого жизнь была бы тамъ порядкомъ однообразна,-- замѣтилъ Ляйтвудъ.
-- Я и объ этомъ думалъ,-- сказалъ Юджинъ, какъ будто онъ и въ самомъ дѣлѣ всесторонне обсуждалъ этотъ предметъ съ дѣловой точки зрѣнія.-- Тамъ однообразіе было бы опредѣленнаго и ограниченнаго свойства. Оно распространялось бы только на двухъ человѣкъ. Что до меня, Мортимеръ, то я нахожу, что однообразіе, опредѣленное съ такою точностью и ограниченное такими предѣлами, гораздо сноснѣе, чѣмъ неограниченная и безпредѣльная монотонность, въ которой живетъ большинство нашихъ ближнихъ.