-- Ей-Богу, поддѣлъ!-- промычалъ онъ глухимъ голосомъ.
-- Что такое? Что вы хотите сказать?-- спросили остальные.
Онъ указалъ назадъ, на лодку, и, задыхаясь, опустился на камни, чтобы перевести духъ.
-- Гафферъ меня поддѣлъ... Это Гафферъ.
Они кинулись къ веревкѣ.
Вскорѣ тѣло хищной птицы, умершей за нѣсколько часовъ передъ тѣмъ, лежало въ растяжку на берегу, подъ новымъ шкваловъ, бушевавшимъ вокругъ него и осыпавшимъ градомъ его мокрые волосы.
"Отецъ! ты звалъ меня? Отецъ!.. Мнѣ два раза послышалось, что ты окликнулъ меня!" На эти слова уже не будетъ отвѣта по сію сторону могилы. Вѣтеръ насмѣшливо вьется надъ отцомъ, хлещетъ его полами его одежды и косицами мокрыхъ волосъ, силится повернуть его, лежащаго ничкомъ, и обратить его лицомъ къ восходу солнца, чтобъ ему было стыднѣе. Вотъ стало потише. Теперь вѣтеръ обходится съ нимъ какъ-то лукаво и злорадно: приподниметъ и опуститъ опять какой-нибудь клокъ его платья, спрячется подъ другимъ лоскуткомъ, быстро пробѣжитъ межъ волосъ на головѣ и бородѣ. Потомъ вдругъ рванеть и примется жестоко трепать его... "Отецъ! Ты ли звалъ меня? Ты ли, безгласный и бездыханный? Ты ли, весь избитый, лежишь въ этой грязи? Ты ли это, крещеный въ смерть, съ нечистотами на лицѣ?.. Отчего же ты молчишь, отецъ? Лежишь тутъ, и тѣло твое всасывается въ грязную землю... Или ты никогда не видалъ такого же грязнаго отпечатка на днѣ твоей лодки? Говори же, отецъ, говори со мной, съ вѣтеркомъ, а больше ужъ никто тебя не услышитъ".
-- Вотъ, смотрите,-- заговорилъ по зрѣломъ размышленіи инспекторъ, опустившись на одно колѣно подлѣ трупа, пока остальные стояли, глядя на него: -- дѣло было такъ: какъ вы могли замѣтить онъ спутанъ веревкой по рукамъ и за шею...
Они помогали отвязывать веревку и, разумѣется, замѣтили это.
-- Вы могли замѣтить также, что петля затянулась вокругъ шеи напряженіемъ его собственныхъ рукъ, и затянулась наглухо.