-- Ну, если бы всѣ мы были такими прилежными, какъ вы, хлопотунья, и принимались за работу, какъ только научимся ползать, такъ вамъ же было бы хуже.
-- Вы хотите сказать,-- перебила его маленькая калѣка съ яркой краской, выступившей у нея на лицѣ,-- хуже для спины и для ногъ?
-- Да нѣтъ же, нѣтъ!-- воскликнулъ Юджинъ, возмутившійся, надо отдать ему справедливость, при одной мысли о возможности шутить надъ ея несчастьемъ. -- Хуже для вашего ремесла, для ремесла вашего хуже. Если бы мы всѣ садились за работу, какъ только могли бы дѣйствовать руками, тогда прощай кукольныя швеи.
-- Пожалуй, что и такъ,-- согласилась миссъ Ренъ.-- Я вижу, что и у васъ, дѣтей, мелькаетъ иногда въ головѣ кое-что похожее на мысль.-- Потомъ она вдругъ перемѣнила тонъ.-- Кстати о мысляхъ, Лиззи (онѣ сидѣли рядомъ, какъ прежде): я удивляюсь, отчего это, когда я тутъ работаю, работаю совершенно одна, въ лѣтнее время, я слышу запахъ цвѣтовъ?
-- Да просто, я думаю,-- проговорилъ вяло Юджинъ (ему уже надоѣла хозяйка дома),-- вы слышите запахъ цвѣтовъ, потому что слышите.
-- Нѣтъ,-- сказала маленькая швея, облокотившись одной рукой на ручку кресла, а подбородокъ положивъ на эту руку, и безцѣльно глядя впередъ,-- тутъ нѣтъ по сосѣдству цвѣтовъ. Все что угодно, только не цвѣты. И однакожъ, сидя за работой, я слышу цѣлыя поля цвѣтовъ. Я слышу запахъ розъ, такъ что, кажется, вижу на полу цѣлыя груды розовыхъ лепестковъ.
-- Пріятно, должно быть, имѣть такія грезы, Дженни,-- сказала ея пріятельница, взглянувъ на Юджина, какъ будто спрашивала его, не даны ли эти грезы бѣдной малюткѣ въ вознагражденіе за ея несчастье.
-- Да, очень пріятно... А птички, которыхъ я постоянно слышу! О!-- воскликнула Дженни, протягивая руку и поднявъ глаза къ небу,-- слышишь, слышишь, какъ онѣ поютъ?
Мгновенно въ ея лицѣ и движеніяхъ появилось нѣчто истинно-прекрасное, нѣчто вдохновенное; но вслѣдъ затѣмъ подбородокъ ея задумчиво опустился на руку.
-- Мои птицы поютъ лучше всѣхъ птицъ, и цвѣты мои пахнутъ лучше другихъ цвѣтовъ. Когда я была еще ребенкомъ (это было сказано такимъ тономъ, какъ будто съ того времени прошли цѣлыя столѣтія), тѣ дѣти, которыхъ я видала иногда по утрамъ, очень отличались отъ всѣхъ другихъ дѣтей. Они не были похожи на меня. Они не зябли, не плакали отъ отчаянія; они не ходили оборванными, не были вѣчно избиты; они никогда не страдали. Они не были похожи и на сосѣдскихъ дѣтей. Они никогда не пугали меня пронзительнымъ крикомъ, никогда не насмѣхались надо мной. И сколько ихъ было! Всѣ въ бѣломъ, съ чѣмъ-то свѣтящимся по краямъ одежды и на головѣ, чего я никогда не могла поддѣлать въ моей работѣ, хотя ужъ, кажется, хорошо знаю. Они спускались ко мнѣ длинными свѣтлыми рядами и спрашивали всѣ заразъ: "Кто это мучается? Кто страдаетъ?" А когда я говорила -- кто, они отвѣчали: "Пойдемъ, поиграемъ". Я говорила имъ: "Я никогда не играю. Я не могу играть". И они вились вокругъ меня, подхватывали меня на руки, и мнѣ становилось легко. Ахъ, какъ мнѣ было хорошо и покойно у нихъ на рукахъ!.. А потомъ они опускали меня на землю, и опять говорили всѣ заразъ: "Потерпи, мы скоро придемъ!" И когда бы они ни вздумали придти, я сейчасъ же узнавала, что они близко, еще не видя ихъ длинныхъ лучистыхъ рядовъ; я издали уже слышала, какъ они спрашивали въ одинъ голосъ: "Кто тутъ мучается? Кто страдаетъ?" Я, бывало, вскрикну: "Ахъ, милые, милые! Это я, несчастная! Пожалѣйте меня. Возьмите меня, облегчите мои муки!"