Лиззи пробормотала что-то такое о томъ, что у нея есть дѣло въ ея комнатѣ, и пошла наверхъ.
-- Какъ поживаетъ моя Дженни?-- робко сказалъ человѣкъ.-- Какъ поживаетъ моя Дженни Ренъ,-- лучшая изъ дочерей, предметъ нѣжнѣйшей привязанности разбитаго духомъ больного?
На это маленькая хозяйка, вытянувъ руку повелительнымъ жестомъ, отвѣтила съ невыразимой ѣдкостью!
-- Иди, иди въ свой уголъ! Сейчасъ же иди въ свой уголъ!
Несчастный какъ будто собирался что-то возразить, но, видимо, не смѣя противорѣчить хозяйкѣ, одумался, пошелъ и сѣлъ на указанный ему стулъ.
-- О-о-о!-- крикнула миссъ Ренъ, уставясь на него своимъ пальчикомъ.-- О, старый! О-о-о! Злой! Что это такое?!
Дрожащая фигура, разслабленная, разрушавшаяся съ головы до ногь, протянула къ ней обѣ руки, какъ будто открывая переговоры о мирѣ. Постыдныя слезы наполнили старые глаза и залили красныя пятна на изможденныхъ щекахъ. Раздутая, свинцоваго цвѣта, нижняя губа затряслась съ плаксивымъ звукомъ. Вся эта безобразная развалина,-- развалина, начиная со стоптанныхъ башмаковъ и кончая преждевременно посѣдѣвшими рѣдкими волосами,-- съежилась,-- не отъ сознанія (достойнаго назваться сознаніемъ) этой ужасной перемѣны ролями, но жалко моля о прощеніи.
-- Я знаю всѣ эти штуки и повадки!-- кричала Дженни.-- Я знаю, гдѣ ты былъ! (Для этого открытія, впрочемъ, не требовалось проницательности.) О, противная, старая бочка!
Даже звукъ дыханія у этой фигуры внушалъ отвращеніе, ибо она совершала эту операцію съ усиліемъ и хрипомъ, точно попорченные часы.
-- Раба, раба, раба съ утра до ночи!-- продолжала въ отчаяніи Дженни.-- И все для этого! Что же это такое?!.