Онъ уже придвинулся къ ней, чтобы перемѣниться мѣстами; но ея тревожная просьба остановила его, и онъ снова сѣлъ на скамейку.
-- Чего же ты боишься?
-- Ничего, отецъ! Но я не могу этого выносить...
-- Ты, значитъ, и рѣку выносить не можешь?
-- Правда, я не люблю ея, отецъ.
-- Не любишь! Своей кормилицы-то не любишь?
При послѣднихъ словахъ дрожь снова охватила дѣвушку. Она перестала грести и, казалось, готова была лишиться чувствъ. Отецъ не замѣтилъ этого; онъ смотрѣлъ за корму на что-то шедшее за лодкой на буксирѣ.
-- Какъ же это, Лиззи, нѣтъ у тебя никакой благодарности къ твоей кормилицѣ? Даже тотъ огонь, что обогрѣвалъ тебя, когда ты была ребенкомъ, доставалъ я изъ рѣки вдоль барокъ съ каменнымъ углемъ. Корзинку, въ которой ты спала, эта самая рѣка выбросила на берегъ. И качалку подъ корзинку -- изъ рѣки же взялъ кусокъ дерева да сработалъ тебѣ.
Лиззи оставила одно весло, приложила руку къ губамъ, привѣтно махнула ею отцу и, не сказавъ ни слова, принялась снова грести. Въ это время другая лодка, съ виду такая же, но почище, выдвинулась изъ темноты и плавно подошла къ первой.
-- Опять привалило счастье, Гафферъ?-- сказалъ, косясь и скрививъ лицо, человѣкъ, сидѣвшій въ появившейся лодкѣ и управлявшій въ ней веслами.-- Я сразу узналъ, что тебѣ повезло,-- по хвосту узналъ.