-- Я и въ половину не была бы такъ рада каретѣ, какъ вотъ сейчасъ тому, что ты желаешь имѣть ее для меня. Дорогой мой! Твои желанія такъ же дѣйствительны для меня, какъ желанія въ волшебныхъ сказкахъ: они сбываются прежде, чѣмъ ты успѣешь договорить. Пожелай мнѣ всего, чего только можно пожелать женщинѣ, которую любишь, и знай: твое желаніе все равно что сбылось. Даже больше: только желаніе твое и дорого мнѣ, Джонъ!
Они не стали менѣе счастливы отъ этого разговора, и когда потомъ они вошли въ свой домикъ, онъ не показался имъ хуже. У Беллы быстро развивались геніальныя способности къ домоводству. Всѣ граціи, казалось ея мужу, хозяйничали вмѣстѣ съ ней и помогали ей сдѣлать ихъ домъ привлекательнымъ.
Ея замужняя жизнь текла мирно и счастливо. Весь день она проводила одна, такъ какъ мужъ ея съ утра, сейчасъ же послѣ завтрака, отправлялся въ Сити и возвращался только къ обѣду. Онъ работалъ въ одномъ китайскомъ торговомъ домѣ, какъ объяснилъ онъ ей, и она вполнѣ удовлетворялась такимъ объясненіемъ, представляя себѣ этотъ "китайскій домъ" въ видѣ какой-то смѣшанной кучи большихъ тюковъ чаю, рису, пропитанныхъ особеннымъ запахомъ, шелковъ, рѣзныхъ шкатулочекъ и нарисованныхъ на прозрачномъ фарфорѣ узкоглазыхъ людей въ башмакахъ на очень толстыхъ подошвахъ и съ длинными косами на голой головѣ, и не пускаясь въ болѣе подробныя изысканія. Она всегда провожала мужа до желѣзной дороги и всегда приходила встрѣтить его, такая же плѣнительная и почти такая же кокетливая, какъ прежде, и въ такомъ обдуманно изящномъ платьицѣ, какъ будто она только и думала, что о нарядахъ. Но какъ только, Джонъ уѣзжалъ на работу, и жена его возвращалась домой, это платье снималось и замѣнялось аккуратненькой домашней блузой съ передничкомъ, и Белла, подобравъ обѣими руками волосы, съ дѣловитымъ видомъ принималась за свои домашнія дѣла. И чего только не передѣлывала она за день! И мѣрила-то она, и взвѣшивала, и терла, и мѣсила, и скребла, и рубила, и мыла, и полировала, и обтирала пыль, и перекапывала, и полола, и подстригала вѣтки, и штопала бѣлье, и складывала, и провѣтривала, а главное и больше всего -- изучала. Ибо мистрисъ Джонъ Роксмитъ, никогда не отличавшаяся большою любовью къ труду въ былыя времена, когда она была миссъ Беллой Вильферъ, оказывалась теперь въ постоянной необходимости прибѣгать за совѣтомъ и поддержкой къ нѣкоему мудрому сочиненію, извѣстному подъ заглавіемъ "Полной британской хозяйки", и просиживала цѣлые часы, опершись на руки головой, а локтями на столъ, въ совѣщаніяхъ съ этой книгой, точно колдунья, доискивающаяся отвѣтовъ въ книгѣ черной магіи на нѣкоторые вопросы, передъ которыми она стала втупикъ. А происходило это главнымъ образомъ отъ того, что Британская хозяйка, хоть и истая британка въ душѣ, далеко не отличалась умѣньемъ ясно выражаться на британскомъ языкѣ и нерѣдко преподавала свои наставленія все равно что по камчадальски. Въ затруднительныхъ случаяхъ такого рода Белла громко вскрикивала: "Ахъ ты, смѣшная старуха! Ну что ты хочешь этимъ сказать? Ты, должно быть, пьяна!" и, сдѣлавъ эту выноску на поляхъ, снова углублялась въ "Хозяйку", причемъ каждая ямочка на ея лицѣ выражала глубокое напряженіе мысли.
Минутами британская хозяйка положительно проявляла наклонность къ издѣвательству и приводила этимъ въ отчаяніе мистрисъ Роксмитъ. Съ возмутительнымъ хладнокровіемъ говорила она, напримѣръ: "Возьми саламандру", точно генералъ на войнѣ, приказывающій рядовому взять живьемъ турка. Или вдругъ отдавала приказъ: "Брось щепотку" чего-то такого, чего нельзя было достать. Въ такія минуты явнаго безразсудства хозяйки Белла съ шумомъ закрывала ее, хлопала ею объ столъ и обращалась къ ней съ такимъ комплиментомъ: "Ахъ ты, ослица старая! Ну гдѣ я тебѣ этого возьму?"
Была еще одна отрасль изученія, которой мистрисъ Роксмитъ отдавала свое вниманіе ежедневно въ теченіе опредѣленнаго числа часовъ. Регулярно каждый день мистрисъ Роксмитъ прочитывала газету, чтобы имѣть возможность бесѣдовать о событіяхъ дня съ мужемъ, когда онъ вернется домой. Въ своемъ желаніи быть ему товарищемъ во всемъ, она съ такимъ же рвеніемъ одолѣвала бы алгебру или Эвклида, если бы онъ дѣлилъ свое сердце между нею и тѣмъ или другимъ. Надо было видѣть, какъ старательно запасалась она городскими извѣстіями и съ какимъ сіяющимъ видомъ высыпала ихъ вечеромъ передъ Джономъ, не забывая упомянуть ни о томъ, какіе товары поднялись въ цѣнѣ на рынкѣ, ни о томъ, сколько золота поступило въ банкъ. Все это она выкладывала съ серьезнѣйшимъ лицомъ, пока не расхохочется сама надъ собой самымъ очаровательнымъ образомъ и не скажетъ, цѣлуя его: "Все это оттого, что я такъ люблю тебя, Джонъ".
Для человѣка, работающаго въ Сити, Джонъ, правду сказать, мало думалъ о томъ, повышаются или падаютъ въ цѣнѣ товары и много ли золота поступаетъ въ банкъ. Но зато больше, чѣмъ можно выразить словами, онъ думалъ о своей женѣ, считая ее драгоцѣнностью, которая всегда подымалась въ цѣнѣ и стоила дороже всего золота въ мірѣ. А она, воодушевленная любовью, съ своимъ живымъ умомъ и тонкимъ чутьемъ, дѣлала изумительные успѣхи въ домашнемъ хозяйствѣ и во всемъ; не дѣлала успѣховъ только въ своей привлекательности для него. Таковъ былъ приговоръ ея мужа, и въ объясненіе его онъ говорилъ, что она была такъ мила ему съ самаго начала, что стать милѣе уже не могла.
-- У тебя такой запасъ веселья!-- нѣжно говорилъ онъ ей.-- Ты какъ ясный свѣтъ въ домѣ.
-- Неужто правда, Джонъ?
-- Правда ли? Еще бы! Только ты еще свѣтлѣе, еще лучше.
-- А знаешь, Джонъ,-- сказала она, взявшись за пуговицу его сюртука,-- бываютъ минуты, когда я... Не смѣйся, Джонъ! Ну, пожалуйста!