-- Ахъ, я и забыла!-- сказала Белла.-- Онъ просилъ извиниться за него. У него флюсь: все лицо распухло. Ему, бѣднягѣ, придется лечь въ постель и ждать доктора. Докторъ сказалъ, что надо пустить кровь.
-- Замѣчательно, что я ни разу не видалъ мистера Роксмита, хотя мы съ нимъ принимали участіе въ однихъ и тѣхъ же дѣлахъ,-- сказалъ Ляйтвудъ.
-- Въ самомъ дѣлѣ?-- отозвалась Белла, даже не покраснѣвъ.
-- Я начинаю думать, что никогда не увижу его,-- прибавилъ Ляйтвудъ.
-- Да, бываютъ иногда такіе странные случаи, что начинаешь думать, уже не замѣшался ли тутъ рокъ,-- проговорила Белла съ невозмутимымъ лицомъ.-- Я совершенно готова, мистеръ Ляйтвудъ.
Они выѣхали въ маленькой кареткѣ, которую Ляйтвудъ нанялъ тутъ же, въ незабвенномъ Гринвичѣ. Изъ Гринвича они проѣхали прямо въ Лондонъ, и въ Лондонѣ дожидались на вокзалѣ желѣзной дороги преподобнаго Фрэнка Мильвея и жены его Маргареты, съ которыми Ляйтвудъ уговорился заранѣе.
Достойную чету задержала одна несносная особа женскаго пола изъ числа прихожанокъ его преподобія Фрэнка. Это была одна изъ египетскихъ казней ихъ жизни, но оба супруга обращались съ ней съ примѣрнымъ добродушіемъ и мягкостью, несмотря на то, что она вносила съ собой атмосферу нелѣпости, сообщавшейся всему, съ чѣмъ она только соприкасалась. Она была членомъ конгрегаціи, подчиненной его преподобію Фрэнку, и вмѣняла себѣ въ обязанность отличаться въ этомъ обществѣ, демонстративно проливая слезы по поводу всего, даже самаго радостнаго, что говорилъ въ своихъ проповѣдяхъ мистеръ Фрэнкъ, примѣняя къ себѣ всѣ сѣтованія Давида и въ дополненіе къ нимъ, жалуясь еще на личныя обиды,-- на враговъ, которые роютъ ей ямы и бьютъ ее скорпіонами, и такъ далѣе. Однимъ словомъ, эта старая вдовица отбывала утреннюю церковную службу такъ, какъ будто приносила жалобу судьѣ подъ присягой и умоляла его приказать арестовать преступника, своего лиходѣя. Но это было еще не главное изъ неудобствъ близкаго знакомства съ такой прихожанкой. Было и другое, похуже. Но большей части, въ дурную погоду, и чаще всего на разсвѣтѣ, ее вдругъ начинали мучить сомнѣнія: у нея являлась увѣренность, что что-то камнемъ лежитъ у нея на душѣ и что только неотложное посѣщеніе ея пастыря можетъ снять съ нея это бремя. Много разъ этотъ добрый человѣкъ безропотно поднимался съ постели и тащился ни свѣтъ ни заря къ мистрисъ Спродкинъ (такъ звали эту мученицу), стараясь подавить сознаніе комизма своего положенія и какъ нельзя лучше понимая, что изъ этого не выйдетъ ничего кромѣ простуды. И при всемъ томъ ни Фрэнкъ ни жена его, даже въ своихъ бесѣдахъ съ глазу-на-глазъ, не сознавались другъ другу, что мистрисъ Спродкинъ не стоила такихъ хлопотъ, и переносили ее съ бодрымъ духомъ, какъ всѣ свои невзгоды.
Въ довершеніе всею сей требовательный членъ паствы его преподобія Фрэнка былъ надѣленъ, повидимому, шестымъ чувствомъ, которое безошибочно подсказывало ему, когда несчастный пастырь менѣе всего жаждалъ его общества, ибо мистрисъ Спродкинъ появлялась въ прихожей его дома именно въ такіе часы. Зная это, Фрэнкъ Мильвей, охотно пообѣщавшій Ляйтвуду за себя и за жену сопутствовать ему въ его обратной поѣздкѣ, сказалъ мистрисъ Мильвей, когда они собирались въ путь:
-- Поторопись, Маргарета, а то на насъ нагрянетъ мистрисъ Спродкинъ.
На что мистрисъ Мильвей отвѣтила съ своей всегдашней забавной торжественностью: