XII. Мимолетная тѣнь.
Бушевали вѣтры и стихали, наступали приливы и отливы, земля обернулась вокругъ солнца опредѣленное число разъ, корабль на океанѣ благополучно совершилъ свое плаваніе и принесъ въ домъ Роксмитовъ малютку Беллу. И кто, скажите, чувствовалъ себя въ этотъ день блаженнѣе и счастливѣе мистрисъ Джонъ Роксмитъ, не считая, разумѣется, мистера Джона Роксмита?
-- Ну что, моя душечка, хотѣла бы ты теперь быть богатой?
-- Какъ можешь ты, Джонъ, задавать такіе вопросы! Развѣ я не богата?
Это были почти первыя слова, произнесенныя надъ колыбелькой маленькой Беллы. Она скоро оказалась ребенкомъ удивительнаго ума. Она проявляла сильнѣйшее отвращеніе къ обществу своей бабушки и неизмѣнно всякій разъ, какъ эта величественная дама удостаивала ее своимъ вниманіемъ, страдала отъ мучительныхъ коликъ въ желудкѣ.
Восхитительно было смотрѣть на Беллу, любовавшуюся этой малюткой и находившую свои собственныя ямочки на щекахъ въ этомъ крошечномъ отраженіи, точно она глядѣлась въ зеркало, но безъ всякаго тщеславія за себя. Ея херувимчикъ-папа говорилъ ея мужу -- и совершенно справедливо,-- что ребенокъ дѣлаетъ ее моложе въ его глазахъ, напоминая ему тѣ дни, когда у нея была любимица кукла, съ которою она разговаривала и которую таскала на рукахъ. Никогда еще не бывало на свѣтѣ ребенка, на котораго высыпали бы такой запасъ милыхъ прибаутокъ и припѣвокъ, какой высыпала Белла на эту малютку. Никогда не бывало ребенка, котораго такъ часто одѣвали бы и раздѣвали въ теченіе двадцати четырехъ часовъ ежедневно, котораго такъ ловко прятали бы за дверь и потомъ вдругъ выставляли оттуда навстрѣчу отцу, когда тотъ возвращался домой, и который вообще продѣлывалъ бы хоть половину тѣхъ младенческихъ проказъ, какія продѣлывалъ этотъ неистощимый ребенокъ при живомъ содѣйствіи своей веселой, изобрѣтательной и гордой имъ мамаши.
Неистощимому ребенку было уже мѣсяца два или три, когда Белла стала замѣчать облако на лицѣ своего мужа. Наблюдая за этимъ лицомъ, она видѣла, какъ оно все больше и больше темнѣло отъ заботы, и это очень тревожило ее. Много разъ она будила его, услышавъ, что онъ бормочетъ во снѣ, и хотя въ этомъ бормотаньи не было ничего угрожающаго, ибо онъ твердилъ только ея собственное имя, но, тѣмъ не менѣе, ей было ясно, что неспокойный его сонъ вызывается какой-то тяжелой заботой. Поэтому она предъявила, наконецъ, свое право раздѣлить это бремя и принять на себя половину его.
-- Джонъ, милый! Надѣюсь, ты уже знаешь, что на меня можно положиться въ серьезныхъ вещахъ,-- весело сказала она, намекая на ихъ давнишній разговоръ.-- А вѣдь не бездѣлица же какая-нибудь такъ заботитъ тебя. Конечно, съ твоей стороны очень мило, что ты стараешься скрыть отъ меня свою тревогу, но вѣдь ее скрыть все равно невозможно, Джонъ.
-- Признаюсь, у меня дѣйствительно есть забота, мой другъ.
-- Ну, такъ прошу васъ, сэръ, скажите мнѣ, въ чемъ дѣло.