-- Не стыдись меня, и ты отблагодаришь меня съ лихвой,-- отвѣчала она.
-- Цѣлой жизни не хватитъ, чтобъ отблагодарить тебя, Лиззи.
-- Такъ живи же для этого, живи для меня, Юджинъ. Живи, чтобы видѣть, какъ я буду стараться стать лучше, потому что я хочу, чтобы у тебя не было причинъ стыдиться меня.
-- Ты жестоко заблуждаешься, моя милая дѣвочка.-- (Еще ни разу, со дня своего несчастія, не напоминалъ онъ тономъ и манерой прежняго Юджина до такой степени, какъ въ эту минуту.) -- А я, напротивъ, думалъ, что мнѣ, пожалуй, ничего не остается лучшаго сдѣлать, какъ умереть.
-- И оставить меня жить съ разбитымъ сердцемъ?
-- Я не то хотѣлъ сказать, дорогая моя. Я не объ этомъ думалъ. Я думалъ вотъ о чемъ. Изъ жалости ко мнѣ, несчастному калѣкѣ, ты такъ высоко цѣнишь меня, такъ хорошо обо мнѣ думаешь, такъ любишь меня...
-- Богъ одинъ знаеть, какъ горячо я люблю тебя, Юджинъ!
-- И Богъ одинъ знаетъ, какъ я цѣню это... Такъ вотъ: если я останусь живъ, ты увидишь, каковъ я въ дѣйствительности и разлюбишь меня.
-- Я увижу, что въ моемъ мужѣ неисчерпаемый запасъ энергіи и рѣшимости и что онъ обратитъ ихъ на благо.
-- Дай Богъ, чтобъ такъ было, моя Лиззи,-- проговорилъ онъ грустно-шутливо.-- Дай Богъ! Но, даже призвавъ себѣ на помощь все свое тщеславіе, я не могу этому вѣрить,-- не могу, когда оглянусь назадъ на мою пустую, зря растраченную юность. Буду смиренно надѣяться вмѣстѣ съ тобой, но вѣрить не смѣю. Душу мою давитъ предчувствіе, что если я останусь живъ, я не оправдаю твоего добраго мнѣнія обо мнѣ, да и своего собственнаго, и я искренно думаю, что мнѣ лучше умереть.