-- Допустимъ, что мы будемъ дѣйствовать на ту его наклонность, которую мы подмѣтили въ немъ. Допустимъ, что моя совѣсть...
-- О, мы-то съ вами знаемъ, что такое совѣсть! Не такъ ли, мой другъ?
-- Допустимъ, что моя совѣсть не позволяетъ мнѣ дольше молчать о томъ, что разсказала мнѣ та дѣвчонка, ихъ воспитанница, о любовномъ признаніи, которое сдѣлалъ ей секретарь. Допустимъ, что моя совѣсть вынуждаетъ меня сообщить объ этомъ мистеру Боффину.
-- Это мнѣ нравится,-- сказалъ Ламль.
-- Допустимъ, что я сообщу это мистеру Боффину съ такимъ разсчетомъ, чтобы внушить ему мысль, что моя крайняя деликатность и честь...
-- Очень хорошія слова, Софронія.
--... что наша крайняя деликатность и честь,-- поправилась она съ горечью, упирая на измѣненное слово,-- не позволяютъ намъ оставаться въ сторонѣ, зная о корыстныхъ разсчетахъ секретаря и о томъ, какъ онъ злоупотребляетъ довѣріемъ своего принципала. Допустимъ, что я подѣлилась моимъ добродѣтельнымъ безпокойствомъ съ моимъ превосходнымъ супругомъ, и онъ мнѣ сказалъ по свойственной ему прямотѣ: "Софронія, вы обязаны сейчасъ же открыть глаза мистеру Боффину".
-- Это мнѣ нравится, опять-таки скажу,-- замѣтилъ мистеръ Ламль, переступивъ на другую ногу.
-- Вы говорите, его хорошо стерегутъ,-- продолжала она.-- Я тоже такъ думаю. Но если намъ удастся устранить секретаря, то въ крѣпости откроется брешь.
-- Продолжайте, продолжайте излагать ваши мысли, Софронія. Мнѣ начинаетъ это очень нравиться,-- положительно такъ!