-- Лучшее, чего я могу вамъ пожелать,-- это, чтобы у васъ не осталось ни гроша въ карманѣ,-- продолжала она, снова пускаясь въ атаку.-- Если бы нашелся у васъ такой благожелатель и другъ, который помогъ бы вамъ раззориться, вы были бы только простофилей, но пока вы богаты, вы -- сатана!
И, выпаливъ этимъ вторымъ зарядомъ еще большей силы, она зарыдала пуще прежняго.
-- Мистеръ Роксмитъ, не уходите, подождите минутку. Прошу васъ, выслушайте меня. Я глубоко сожалѣю, что вы подверглись изъ-за меня оскорбленіямъ. Отъ глубины души, искренно и непритворно, прошу васъ: простите меня!
Она ступила шагъ къ нему, и онъ подался ей навстрѣчу. Онъ поднесъ къ губамъ ея протянутую руку со словами:
-- Благослови васъ Богъ!
Смѣхъ больше не примѣшивался къ ея слезамъ: это были чистыя и горячія слезы.
-- Каждое изъ неблагородныхъ словъ, съ которыми къ вамъ только что обращались и которыя я слушала съ негодованіемъ и презрѣніемъ, повѣрьте, мистеръ Роксмитъ, язвило меня больнѣе, чѣмъ васъ, потому что я ихъ заслуживала, а вы нѣтъ... Мистеръ Роксмитъ. Это мнѣ вы обязаны такимъ грубымъ искаженіемъ того, что произошло между нами въ тотъ вечеръ. Я выдала вашу тайну, не желая того, сердясь сама на себя. Это было дурно съ моей стороны, но у меня не было злого умысла. Я это сдѣлала въ одну изъ моихъ легкомысленныхъ, тщеславныхъ минуть,-- а у меня ихъ много бываетъ, не только минутъ, но цѣлыхъ часовъ и годовъ. Вы видите, я жестоко наказана, такъ постарайтесь же простить меня!
-- Прощаю отъ всей души.
-- Благодарю... ахъ, благодарю!.. Постойте, не уходите еще! Я хочу сказать еще два слова въ ваше оправданіе. Единственное, что вамъ можно поставить на счетъ въ вашемъ объясненіи со мною въ тотъ вечеръ,-- и я одна только знаю, сколько деликатности, сколько терпѣнія ьы тогда проявили,-- такъ это то, что вы открыли душу суетной, пустой дѣвчонкѣ, которой вскружили голову успѣхи и которая была совершенно неспособна оцѣнить то, что вы ей предлагали... Мистеръ Роксмитъ! Съ тѣхъ поръ эта дѣвчонка часто смотрѣла на себя со стороны и понимала всю свою дрянность, но никогда не понимала она этого такъ хорошо, какъ теперь, когда слова и тонъ, какимъ она вамъ отвѣчала тогда,-- позорный тонъ, достойный такой корыстной и тщеславной дѣвчонки,-- снова прозвучалъ въ ея ушахъ, повторенный мистеромъ Боффиномъ.
Онъ опять поцѣловалъ ея руку.