-- Сэръ, вы не знаете, какое у нея сердце!-- сказалъ Роксмитъ.
-- Папа, вы не знаете, какая я была мерзкая тварь, когда онъ спасъ меня отъ себя самой!-- сказала Белла.
-- Сэръ, вы не знаете, какую жертву она для меня принесла!-- сказалъ Роксмитъ.
-- Дорогая моя Белла!-- началъ патетически херувимчикъ.-- И вы, дорогой мой Джонъ Роксмитъ, если вы позволите мнѣ такъ васъ называть...
-- Да, да, папа, конечно!-- подхватила Белла.-- Я позволю, а моя воля для него законъ. Вѣдь правда, милый... Джонъ Роксмитъ?
Во всей ея манерѣ, когда теперь она впервые назвала его по имени, былъ такой нѣжный, застѣнчивый призывъ и столько любви и гордаго довѣрія, что со стороны Джона Роксмита было вполнѣ извинительно сдѣлать то, что онъ сдѣлалъ. А сдѣлалъ онъ то, что она опять уничтожилась, тѣмъ способомъ, какой былъ описанъ выше.
-- Мнѣ кажется, мои милые,-- замѣтилъ херувимчикъ,-- что если бъ вы нашли возможнымъ сѣсть со мной рядомъ, одинъ съ одного, другой съ другого боку, то мы могли бы обсудить дѣло обстоятельнѣе и толковѣе... Джонъ Роксмитъ, помнится, сказалъ сейчасъ, что въ настоящее время у него нѣтъ заработка.
-- Никакого,-- подтвердилъ Роксмитъ.
-- Никакого, папа,-- подтвердила и Белла.
-- Изъ чего я заключаю,-- продолжалъ херувимчикъ,-- что онъ разстался съ мистеромъ Боффиномъ .