Голосъ храбраго человѣчка пресѣкся и, протянувъ руку Джону Роксмиту, онъ умолкъ, низко склонившись лицомъ надъ дочерью. Но ненадолго. Спустя минуту онъ поднялъ голову и весело сказалъ:
-- А теперь, моя милая дѣвочка, если ты сумѣешь занять Джона Роксмита двѣ-три минутки, я сбѣгаю черезъ дорогу, принесу для него хлѣба и молока, и мы попьемъ чайку всѣ вмѣстѣ.
Это смахивало (какъ весело замѣтила Белла) на сказку про трехъ сильфовъ, приготовившихъ себѣ ужинъ въ своемъ домикѣ въ лѣсу, но только безъ грознаго окрика: "Кто выпилъ мое молоко?" Это былъ такой веселый, такой восхитительный пиръ, что ни Белла, ни Джонъ Роксмитъ, ни даже самъ Р. Вильферъ не могли запомнить такого за всю свою жизнь. Несуразная странность всей обстановки, вплоть до двухъ мѣдныхъ шишекъ на несгораемомъ шкапу Чиксея, Вениринга и Стобльза, таращившихся на нихъ изъ угла, точно глаза злого дракона, дѣлала его только еще восхитительнѣе.
-- Ну кто бы подумалъ, что здѣсь,-- говорилъ херувимчикъ, съ невыразимымъ удовольствіемъ озираясь кругомъ,-- что здѣсь можетъ сладиться дѣльце романическаго свойства, а? Кто бы подумалъ что я когда-нибудь увижу мою Беллу въ объятіяхъ ея будущаго мужа здѣсь?
И лишь спустя довольно много времени послѣ того, какъ безъ остатка исчезли всѣ три хлѣбца и все молоко, и какъ первыя тѣни, предвѣстники наступающей ночи, поползли по Минсингъ-Лэну, онъ почувствовалъ нѣкоторое безпокойство и, наконецъ, скромно откашлявшись, сказалъ Беллѣ:
-- Кха, гмъ!.. А ты подумала о твоей матери, душечка?
-- Да, папа.
-- А о сестрѣ твоей Лавви, къ примѣру сказать?
-- Какъ же, папа. Мнѣ кажется, намъ дома лучше не вдаваться въ подробности. Мнѣ кажется, вполнѣ достаточно будетъ сказать, что я поссорилась съ мистеромъ Боффиномъ и ушла отъ нихъ совсѣмъ.
-- Такъ какъ Джонъ Роксмитъ знакомъ съ твоей матерью, мой другъ,-- продолжалъ херувимчикъ послѣ небольшого колебанія,-- то, я думаю, я могу, не стѣсняясь, сказать тебѣ при немъ, что ты, пожалуй, найдешь свою мама немножко утомительной.