-- Не оставайся тамъ долго. Воротись и умри!
И все время, пока они спускались, до нихъ доносился, все слабѣе и слабѣе, ея тонкій, мелодичный голосокъ, звенѣвшій не то речитативомъ, не то на какой-то напѣвъ: "Воротись и умри! Воротись и умри! "
Когда они сошли въ прихожую, Фледжби остановился подъ сѣнью широкополой шляпы Райи, и, задумчиво приподнявъ его посохъ, сказалъ:
-- Красивая дѣвушка та, что въ здравомъ умѣ.
-- И такъ же добра, какъ красива,-- отвѣчалъ Райя.
-- Во всякомъ случаѣ я надѣюсь, она не такъ дурна, чтобы подманить какого-нибудь парня къ нашимъ замкамъ и научить его, какъ забраться въ домъ,-- замѣтилъ Фледжби сухо и засвисталъ.-- Смотрите въ оба, не закрывайте глазъ и новыхъ знакомыхъ не заводите, какъ бы они ни были красивы и добры... Вы, конечно, не называете моего имени?
-- Никогда, сэръ!
-- Если васъ будутъ разспрашивать на этотъ счетъ,-- скажите -- Побсей, или скажите -- Компанія, или все, что угодно, только не настоящее имя.
Его признательный слуга (признательность въ этомъ племени бываетъ глубока, сильна и долговѣчна) склонилъ передъ нимъ голову, и на этотъ разъ уже не метафорически, а дѣйствительно приложилъ къ губамъ край его одежды, но такъ легко, что тотъ ничего не замѣтилъ.
Обаятельный Фледжби пошелъ своей дорогой, радуясь изворотливости своего ума, благодаря которой онъ держалъ у себя подъ пальцемъ еврея, а старикъ пошелъ другой дорогой, вверхъ по лѣстницѣ. По мѣрѣ того, какъ онъ поднимался, до слуха его громче доносились звуки все того же призыва или пѣсни, и поднявъ глаза, онъ увидѣлъ надъ собой маленькое личико, смотрѣвшее внизъ изъ вѣнца длинныхъ, свѣтлыхъ, блестящихъ волосъ и сладкозвучно твердившее ему, какъ видѣніе: