-- Я ужъ вамъ сказала, хозяинъ, что у меня есть добрые друзья. Вотъ письмо: изъ него вы увидите, что я сказала правду. Они отблагодарятъ васъ за меня.
Смотритель шлюза развернулъ письмо съ важнымъ видомъ. Нa лицѣ его не произошло никакой перемѣны, пока онъ разглядывалъ его, но перемѣна могла бы произойти, если бъ онъ умѣлъ прочитать, что тамъ было написано.
-- А что, если я спросилъ бы васъ, тетенька,-- заговорилъ онъ съ разсѣяннымъ видомъ,-- какую сумму мелкой монетой вы не сочли бы слишкомъ крупной для себя?
Торопливо опроставъ свой карманъ, Бетти выложила на столъ всѣ свои деньги: шиллингъ, два шестипенсовика и нѣсколько пенсовъ.
-- Такъ вотъ, если я отпущу васъ теперь, вмѣсто того чтобы препроводить въ приходъ,-- продолжали смотритель, пересчитавъ деньги глазами,-- не соблаговолите ли вы оставить мнѣ что-нибудь изъ вашихъ капиталовъ?
-- Берите все, хозяинъ. Все берите! Я съ радостью отдамъ вамъ эти деньги и буду вспоминать васъ съ благодарностью.
-- Я честный человѣкъ,-- сказалъ смотритель, возвращая ей письмо и опуская въ карманъ ея деньги: -- въ потѣ лица снискиваю пропитаніе (тутъ онъ утеръ себѣ лобъ рукавомъ, какъ будто послѣдняя часть его скромныхъ заработковъ была добыта особенно тяжелымъ трудомъ) и не хочу становиться вамъ поперекъ дороги. Идите, куда знаете.
Она вышла изъ дому, какъ только онъ посторонился, чтобы пропустить ее, и ея нетвердыя ноги опять зашагали. Но, боясь вернуться назадъ и боясь идти впередъ, и видя въ заревѣ фонарей раскинувшагося передъ нею городка то самое, отъ чего она убѣгала, и въ смутномъ ужасѣ ощущая за собой присутствіе того же, какъ будто оно набрасывалось на нее изъ каждаго камня мостовой городка и гналось за ней по пятамъ,-- она торопливо свернула съ большой дороги, пустилась по проселкамъ и скоро сбилась съ пути. Въ ту ночь она спаслась отъ добраго самарянина въ его новой акредитованной формѣ,-- спаслась подъ стогомъ сѣна, и если бы (пожалуй, объ этомъ стоить подумать, братья христіане) -- если бы въ эту печальную ночь вышереченный самарянинъ прошелъ мимо нея по другую сторону стога, не замѣтивъ ея, она благоговѣйно возблагодарила бы Господа за избавленіе.
Утро застало ее опять на ногахъ, быстро слабѣющею въ смыслѣ ясности мыслей, но не въ смыслѣ твердости рѣшеній. Понимая, что силы покидаютъ ее и что борьба ея жизни подходить къ концу, она не могла обсудить, какъ ей вернуться къ своимъ покровителямъ, не могла даже додуматься до этой идеи. Всепожирающій страхъ передъ рабочимъ домомъ и рождаемая имъ гордая рѣшимость умереть неуниженною -- таковы были два раздѣльныя впечатлѣнія въ ея слабѣющемъ разсудкѣ. Поддерживаемая однимъ лишь сознаніемъ, что надо побѣдить въ этой долгой борьбѣ всей ея жизни, она шла впередъ.
И вотъ, насталъ часъ, когда нужды сей мизерной жизни перестали существовать для нея. Она не могла бы проглотить ни капли пищи, будь для нея накрытъ въ сосѣднемъ полѣ роскошнѣйшій столъ.