-- Если мой чай стоитъ слишкомъ долго,-- повторилъ механически виноторговецъ, такъ какъ мысли его были все дальше и дальше отъ завтрака, а глаза его все съ большей и большей пытливостью устремлялись на лицо его экономки.-- Если мои чай... Боже, Боже мой, миссисъ Гольдстроо! Чьи это манеры и тонъ голоса вы мнѣ напоминаете? Это производитъ на меня сегодня болѣе сильное впечатлѣніе, чѣмъ, когда я видѣлъ васъ вчера. Что это можетъ быть?
-- Что это можетъ быть?-- повторила миссисъ Гольдстроо.
Она произнесла эти слова, думая, очевидно, въ то время, какъ ихъ произносила, о чемъ то другомъ. Виноторговецъ, продолжавшій пытливо глядѣть на нее, замѣтилъ, что ея глаза еще разъ обратились къ камину. Они остановились на портретѣ его матери, который висѣлъ тамъ, и глядѣли на него съ тѣмъ легкимъ нахмуриваньемъ бровей, которое всегда сопутствуетъ трудному усилію памяти.
-- Моя дорогая покойная мать, когда ей было двадцать пять лѣтъ,-- замѣтилъ м-ръ Уайльдингъ.
Миссисъ Гольдстроо поблагодарила его движеніемъ головы за то, что онъ потрудился объяснить ей картину и сказала съ прояснившимся челомъ, что это портретъ очень красивой дамы.
М-ръ Уайльдингъ, снова очутившійся въ своемъ прежнемъ недоумѣніи, попытался еще разъ воскресить въ памяти то потерянное воспоминаніе, которое было такъ тѣсно, но все еще такъ неуловимо связано съ голосомъ и манерами его новой экономки.
-- Извините меня, если я предложу вамъ одинъ вопросъ, который не имѣетъ ничего общаго ни со мной, ни съ моимъ завтракомъ,-- сказалъ онъ.-- Могу я спросить, занимали ли вы когда-нибудь другое мѣсто, кромѣ мѣста экономки?
-- О, да, сэръ. Я вступила въ самостоятельную жизнь въ качествѣ няньки въ Воспитательномъ Домѣ для подкидышей.
-- Такъ вотъ это что!-- воскликнулъ виноторговецъ, отталкивая назадъ свое кресло.-- Клянусь Небомъ, вотъ ихъ то манеры вы мнѣ и напоминаете!
Бросивъ на него изумленный взглядъ, миссисъ Гольдстроо измѣнилась въ лицѣ, но сдержалась, опустила глаза и продолжала сидѣть неподвижно и молча.