ГЛАВА XVIII,
О томъ, какъ Оливеръ проводитъ время въ обществѣ своихъ почтенныхъ друзей.
На другой день около полудня, когда Докинсъ и Чарльсъ Бэтсъ ушли изъ дому, Феджинъ прочиталъ Оливеру длинную рѣчь о томъ, какъ нехорошо быть неблагодарнымъ и бѣгать отъ общества друзей, которые такъ много о немъ безпокоились, не щади трудовъ и издержекъ, чтобъ только найдти его. Феджинъ замѣтилъ Оливеру, что онъ умеръ бы съ голоду, если бъ не былъ имъ призрѣнъ, и разсказалъ цѣлую исторію объ одномъ мальчикѣ, который, забывъ его благодѣяніи и обнаруживъ желаніе войдти въ сношенія съ полиціею, однажды утромъ былъ повѣшенъ. Феджинъ не скрывалъ, что онъ былъ участникомъ этого злодѣйства, но со слезами на глазахъ говорилъ, что недостойное поведеніе мальчика привело его къ необходимости пасть жертвою полиціи, для совершенной безопасности его (Феджина) и избранныхъ его друзей. Феджинъ, въ-заключеніе, представилъ всѣ неудобства быть повѣшеннымъ, и съ большимъ участіемъ и ласкою изъявилъ свою надежду, что онъ никогда не будетъ принужденъ подвергать Оливера Твиста такой непріятной казни.
Кровь застыла въ жилахъ маленькаго Оливера, когда онъ слушалъ Жида, хотя не совсѣмъ понималъ угрозы, которыя дѣлалъ ему злодѣй. Онъ понялъ, что самому безпристрастному судьѣ трудно отличить невиннаго отъ виновнаго, когда они живутъ въ одномъ обществѣ. Робко поднявъ глаза, онъ встрѣтилъ испытующій взглядъ Жида, поблѣднѣлъ и задрожалъ всѣми членами.
Жидъ адски усмѣхнулся и, гладя Оливера по головѣ, сказалъ, что они будутъ друзьями, если онъ будетъ молчаливъ и прилеженъ; потомъ, взявъ шляпу и надѣвъ старый сюртукъ, вышелъ и заперъ за собою дверь.
Такъ Оливеръ оставался цѣлый день, такъ проводилъ онъ многіе дни, не видя никого съ ранняго утра до полуночи, думая безпрестанно о добрыхъ друзьяхъ своихъ съ тоскою и отчаяніемъ. Черезъ недѣлю, Жидъ оставилъ дверь въ комнату отворенною, и онъ могъ свободно блуждать вокругъ дома.
Мѣсто это было чрезвычайно-грязно; комнаты верхняго этажа оклеены обоями, хотя почернѣвшими отъ времени, однако сохранявшими еще остатки прежняго богатства; это заставило Оливера подумать, что давно, когда еще не родился старый Жидъ, домъ этотъ принадлежалъ добрымъ людямъ и, быть можетъ, былъ такъ же красивъ и веселъ, какъ теперь ужасенъ и мраченъ.
Пауки раскинули паутины въ углахъ и по потолку; часто, въ то время, какъ Оливеръ тихо прохаживался но комнатѣ, мышь пробѣгала по полу, и испуганная пряталась въ свою пору. Кромѣ этого, здѣсь не видно и не слышно было ни одного живаго существа. Часто, когда смеркалось, Оливеръ, уставши блуждать изъ комнаты въ комнату, прислонялся къ углу корридора, откуда была дверь на улицу, чтобъ быть какъ-можно-ближе къ людямъ, и цѣлые часы оставался въ такомъ положеніи, до возвращенія Жида и мальчиковъ.
Во всѣхъ комнатахъ ветхіе ставни были накрѣпко заперты, и запоры, скрѣплявшіе ихъ, были крѣпко вбиты въ дерево; свѣтъ могъ проходить только сквозь круглое отверстіе, сдѣланное вверху, и дѣлалъ комнату еще мрачнѣе, еще ужаснѣе. Изъ одного только окна на чердакѣ Оливеръ могъ видѣть крыши домовъ, и онъ въ задумчивости по нѣсколько часовъ сряду смотрѣлъ на нихъ.
Однажды Докинсъ и Чарльсъ Бэтсъ вечеромъ должны были идти куда-то; первый изъ нихъ, вздумавъ заняться туалетомъ, велѣлъ Оливеру помогать ему.