Я желалъ бы, чтобъ какой-нибудь хорошо-откормленный философъ, внутри котораго яства и питье обратились въ желчь, котораго кровь -- ледъ, а сердце -- мѣдь, посмотрѣлъ, какъ Оливеръ Твистъ бросился на то вкусное мясо, котораго не хотѣла ѣсть даже собака,-- чтобъ онъ былъ свидѣтелемъ алчности, съ какою мальчикъ раздиралъ куски по частямъ со всею дикостію голода,-- и болѣе всего желалъ бы я, чтобъ этотъ философъ испыталъ на себѣ угощеніе такого рода...
-- Ну! сказала жена гробовщика, когда Оливеръ кончилъ свой ужинъ, на который она смотрѣла съ безмолвнымъ ужасомъ и съ зловѣщимъ предчувствіемъ его будущаго аппетита:-- кончилъ ли ты?
Такъ-какъ ужь болѣе нёчего было ѣсть, то Оливеръ отвѣчалъ утвердительно.
-- Ступай за мною! сказала мистриссъ Соверберри, взявъ тусклую и грязную лампу, и входя наверхъ по лѣстницѣ:-- твоя постель подъ лавкою. Надѣюсь, ты не боишься спать между гробами! Впрочемъ, боишься или нѣтъ -- все равно, потому-что больше спать тебѣ негдѣ. Пошелъ же; не ждать же тебя здѣсь цѣлую ночь.
Оливеръ не медлилъ болѣе и смиренно послѣдовалъ за своею новою хозяйкою.
ГЛАВА V.
Оливеръ знакомится съ своимъ новымъ обществомъ, и идя въ первый разъ на похороны, составляетъ невыгодное мнѣніе о ремеслѣ своего хозяина.
Оставшись одинъ въ лавкѣ гробовщика, Оливеръ поставилъ лампу на деревянную скамью и робко оглядѣлся вокругъ съ чувствомъ ужаса и отчаянія, которое легко было бы понять и людямъ, несравненно его старшимъ. Недоконченный гробъ на черныхъ подставахъ, стоявшій посрединѣ лавки, такъ страшно напоминалъ ему о смерти, что холодная дрожь пронимала мальчика всякій разъ, когда глаза его устремлялись по этому направленію. Ему все казалось, что какой-то страшный образъ тихо поднималъ голову и пугалъ его. Длинный рядъ некрашеныхъ досокъ, правильно прислоненныхъ къ стѣнѣ, при блѣдномъ свѣтѣ, казались страшными, недвижными призраками. Гробовыя дощечки, деревянные стружки, блестящіе гвозди, ножки и обрѣзки чернаго сукна валялись по полу. Въ лавкѣ было душно, воздухъ зараженъ былъ запахомъ гробовъ. Волосяной тюфякъ, брошенный на полъ для Оливера, похожъ былъ на гробъ.
Но не одни эти чувства безпокоили Оливера. Онъ былъ одинъ въ незнакомомъ мѣстѣ; у него не было друзей, которыхъ онъ могъ бы беречь и которые могли бы беречь его. Тоска о разлукѣ съ близкими сердцу не развлекала его мыслей; горесть при воспоминаніи о миломъ, знакомомъ образѣ, не тяготила его сердца. Не смотря на это, сердце его было полно, и, падая на свою бѣдную постель, Оливеръ желалъ, чтобъ она превратилась въ гробъ, чтобъ его спокойно зарыли на приходскомъ кладбищѣ, гдѣ такая высокая трава тихо вилась бы надъ его головою, и звуки стараго, глухаго колокола изрѣдка оглашали бы сонъ его.
Утромъ, Оливера разбудилъ громкій стукъ въ дверь лавки, который повторился съ новою силою прежде, нежели онъ успѣлъ схватить свое платье; лишь только онъ началъ отпирать замокъ, голосъ послышался снова и ноги снова застучали въ дверь.