— Смотри же, будь осторожен, — сказал мистер Джингль, — ни одного взгляда.
— И ни одной улыбки, — дополнил мистер Топман.
— Ни полслова.
— Буду нем, как болван.
— Обрати, как и прежде, всю твою внимательность на мисс Эмилию.
— Постараюсь, — громко сказал мистер Топман.
— Постараюсь и я, — промолвил про себя мистер Джингль.
И они вошли в дом.
Обеденная сцена повторилась и вечером с одинаковым успехом. Три дня подряд и три вечера мистер Треси Топман отлично выдерживал свой искусственный характер. На четвертый день хозяин был в самом счастливом и веселом расположении духа, потому что, после многих доказательств, пришел к твердому заключению, что клевета, взведенная против его гостя, не имела никаких оснований. Веселился и мистер Топман, получивший новое уверение от своего друга, что дела его скоро придвинутся к вожделенному концу. Мистер Пикквик, спокойный в своей совести, всегда наслаждался истинным блаженством невинной души. Но грустен, невыразимо грустен был поэт Снодграс, начавший питать в своей душе жгучую ревность к мистеру Топману. Грустила и старая леди, проигравшая в вист три роббера подряд. Мистер Джингль и незамужняя тетушка не могли со своей стороны принять деятельного участия ни в радости, ни в печали своих почтенных друзей вследствие весьма веских причин, о которых будет сообщено благосклонному читателю в особой главе.