— Пишите, мистер Перкер, и пусть он убирается к черту, — перебил старик Уардль.
Мистер Джингль взял написанный вексель и положил в карман.
— Теперь — вон отсюда, негодяй! — закричал мистер Уардль.
— Почтеннейший…
— И помни, — продолжал мистер Уардль, — ни за какие блага я не решился бы на эти переговоры с тобою, если бы не был убежден как дважды два, что с моими деньгами ты гораздо скорее полетишь к черту в омут, чем…
— Почтеннейший, почтеннейший…
— Погодите, Перкер. — Вон отсюда, негодяй!
— Сию минуту, — отвечал с невозмутимым спокойствием кочующий актер. — Прощай, Пикквик, прощай, любезный.
Если бы равнодушный зритель мог спокойно наблюдать физиономию великого человека в продолжение последней части этой беседы, он не мог бы надивиться, каким образом пожирающий огонь негодования не расплавил стекол его очков: так могуч и величественно свиреп был теперь гнев президента Пикквикского клуба! Кулаки его невольно сжались, щеки побагровели и ноздри вздулись, когда он услышал свое собственное имя, саркастически произнесенное презренным негодяем. Однако ж он укротил свои бурные порывы и — невероятное чудо! — нашел в себе твердость духа — неподвижно стоять на одном месте.
Мистер Пикквик был философ, это правда; но ведь и философы — те же смертные люди, облеченные только броней высшей мудрости и силы. Стрела, роковая стрела пронзила насквозь философскую броню и просверлила самое сердце великого мужа. Раздираемый самой отчаянной яростью, он схватил чернильницу, бросил ее со всего размаха и неистово побежал вперед. Но мистер Джингль исчез в эту минуту, и великий человек, сам не зная как, очутился в объятиях Самуэля.