И он испустил глубокий вздох.
— Велика была ваша семья? — спросил Том Смарт.
— Двенадцать братьев, Томми, народ все свежий, живой, молодец к молодцу, не то что нынешние дряхлые калеки, что трещат и ломаются от первого удара. Были у нас выполированные ручки, и в старину величали нас креслами, всех до одного.
— Куда ж девались ваши братцы, почтеннейший?
Старик приставил локти к своим глазам и, проливая горькие слезы, отвечал:
— Отжили свой век, любезный, отжили. Мы несли трудную службу, Томми, и комплекция их была слабее моей. Они почувствовали ревматизм в ногах и руках; сострадательные люди разнесли их по кухням и другим госпиталям. Один брат лишился даже чувств от продолжительной службы и дурного обхождения: его принуждены были сжечь в печи вместе с презренной сосной. Ужасно, друг Томми.
— Ужасно! — повторил Том Смарт.
Старый джентльмен приостановился на несколько минут, испытывая, вероятно, трудную борьбу с болезненными ощущениями своего сердца. Потом он сказал:
— Однако ж, любезный друг, мы отступаем от главного предмета. Долговязый верзила, должно заметить, пройдоха первой руки, каналья беспардонный. Женившись на вдовушке, он как раз спустит всю эту мебель и убежит на тот край света. Что из этого выйдет? Покинутая вдова будет разорена вконец, и мне придется умирать холодной смертью в мерзлой лавке какого-нибудь рыночного торгаша.
— Все это правда, почтеннейший, но…