— Точно так, сударыня, — подтверждал Том Смарт, — но вам надобно успокоиться.
— Не могу я успокоиться, — вопила вдова, — кого теперь полюбить мне, горемычной? Кому вручить свое бедное сердце?
— О, еще время не ушло! Полюбите и вручите! — восклицал Том Смарт, испуская потоки слез при виде страданий злополучной вдовы.
Проникнутый таким образом глубочайшим соболезнованием, Том Смарт обвил своей рукой стан интересной вдовы, и она судорожно сжала другую руку Тома Смарта. Через минуту ее слезы заменились отрадной улыбкой, и еще через минуту они улыбнулись оба, бросая друг на друга нежные взгляды.
При всех усилиях, джентльмены, я не мог выяснить, поцеловал ли Том Смарт интересную вдову при этом отрадном излиянии взаимных чувств. Дядюшка говорил, что не поцеловал, хотя я, собственно, имею веские причины сомневаться в его словах. Если пошло дело на откровенность, я готов, если угодно, присягнуть, что поцелуи непременно должны были завершить эту трогательную сцену.
Как бы то ни было, через полчаса Том Смарт с шумом и гвалтом вытолкнул из дверей взашей долговязого верзилу, и не далее как через месяц интересная вдова сделалась его женой. Долго еще разъезжал он по округе на своем гнедом рысачке в желтой тележке с красными колесами; но, наконец, покончив все дела с торговым домом, отправился во Францию и завел в Париже славный трактир.
• • •
— Позвольте спросить вас, сэр, что сделалось с чудодейственным стулом? — сказал любопытный старый джентльмен.
— Этот пункт не совсем приведен в ясность, — отвечал одноглазый повествователь, — заметили вообще, что в день свадьбы он кряхтел и трещал неугомонно; но отчего именно, от удовольствия или физической немощи, Том Смарт не мог объяснить. Вероятно, от немощи.
— И все верили этой истории? — спросил грязнолицый джентльмен, набивая свою трубку.