Через несколько минут мистер Иов Троттер был введен в комнату мистера Пикквика. Самуэль представил в коротких словах сущность дела.
— Великий боже! Неужели я должен выдать своего собственного господина! — воскликнул мистер Иов Троттер, приставляя к своим глазам розовый платочек в четыре квадратных дюйма.
— Чувствительность этого рода делает вам честь, — отвечал мистер Пикквик тоном искреннего участия, — тем не менее, однако ж, вы должны исполнить свою обязанность.
— О-о-ох! Все мы под Богом ходим! — всхлипывал Иов Троттер. — Знаю, сэр, я, как честный человек, должен исполнять свой долг; но вы поставьте себя на мое место: я ношу платье своего господина, и он же дает мне насущный хлеб; он мой благодетель, в некотором смысле, хотя я знаю, что он плут.
— Благородная душа! — воскликнул растроганный мистер Пикквик. — Честная натура!
— О-о-ох!
— Послушайте, любезный, — перебил Самуэль, смотревший с некоторым нетерпением на эту слезливую церемонию, — водовозные тележки хороши в свое время, но подчас, как, например, теперь, они ни к черту не годятся.
— Самуэль, — сказал мистер Пикквик строгим тоном, — мне очень неприятно видеть в вас неуважение к благородным чувствам этого молодого человека.
— Так-то оно так, сэр, — возразил Самуэль, — чувства благородные, нечего сказать, да только я присоветывал бы ему припрятать их подальше в своей груди, а не растрачивать по пустякам в тепленькой водице, до которой нам с вами нет ни малейшей нужды. Слезы ведь не то, что стенные часы или паровой котел, что кипит напропалую, когда кочегар подкладывает под него горячих углей. Вот как покончите это дело, любезный друг, ступайте в кофейную, закурите трубку и плачьте, сколько вашей душеньке угодно; а теперь для вас всего лучше припрятать в карман этот красненький платочек.
— Слуга мой говорит правду, — сказал мистер Пикквик, — хотя, быть может, его образ выражения слишком груб и необтесан.