— Все за дверью, — отвечал Доббли.
— Примите команду и ведите их сюда, — сказал мистер Груммер.
И не далее как через минуту в комнату вошло полдюжины молодцов с коротенькими жезлами, завершенными медной короной, эмблемой королевского правосудия. Немедленно все они приняли грозную позицию и, по данному знаку, обратили свои жезлы на господ Пикквика и Топмана.
Ученый муж и верные его ученики быстро вскочили со своих мест!
— Что значит это вторжение в мое помещение? — спросил мистер Пикквик. — Разве вы не знаете, что дом англичанина неприкосновенен.
— Кто велел арестовать меня? — сказал мистер Топман.
— Что вам здесь надобно? — сказал мистер Снодграс.
Мистер Винкель не сказал ничего, но устремил на Груммера такой огненный взор, который мог бы просверлить его насквозь, если бы в грудь этого человека могло зарониться какое-нибудь чувство; но мистер Груммер остался непоколебимым, как гранит.
Ожидая сильного сопротивления, исполнители закона засучили рукава своих сюртуков, подняли их кверху и обнаружили полную готовность приступить к сильным мерам. Такая демонстрация не ускользнула от очей ученого мужа, и он быстро сообразил, что всякий гражданин, руководимый внушениями совести и чести, обязан во всех случаях повиноваться законным властям. На этом основании мистер Пикквик, шепнув пару слов на ухо мистеру Топману, изъявил немедленно свое согласие идти по доброй воле в дом городского мэра, заметив предварительно, что в скором времени, по прибытии в Лондон, он призовет на помощь высшую юридическую власть и начнет процесс против тех, кто осмелился оскорбить в лице его права свободного английского гражданина. Всеобщий хохот исполнителей закона послужил дружным и единодушным ответом на речь ученого мужа. Один только Груммер сохранил спокойствие, приличное его сану.
Но лишь только мистер Пикквик изъявил готовность покориться законам своего отечества, вдруг возникло затруднение, которого сначала никак нельзя было предвидеть. Уже перед самой дверью комнаты пикквикистов сформировалось целое полчище трактирных слуг, мальчишек и служанок, сбежавшихся смотреть на веселый спектакль в стенах «Большого белого коня». Не оказывалось ни малейшего сомнения, что полчище превратится в необозримый легион, стоит процессии переступить за порог этого жилища. Принимая в соображение такое обстоятельство, мистер Пикквик, при всем уважении к британской юриспруденции, отказался наотрез выступить под караулом на улицу в качестве преступника, окруженного полицейской стражей. Мистер Груммер в свою очередь никак не соглашался идти в стороне, по другую сторону улицы, полагая, что арестанты могут ускользнуть и исчезнуть в толпе народа. Было бы, конечно, весьма удобно отправиться к жилищу мэра в почтовой карете; но ни Топман, ни мистер Пикквик не соглашались платить за издержки. Поднялся жаркий спор, продолжавшийся около получаса. Неизвестно, чем бы кончилась эта весьма неприятная тревога, если бы к счастью не припомнили, что в конюшне этой гостиницы стояла без всякого употребления какая-то колымага, сооруженная первоначально для одного джентльмена, страдавшего подагрой. Решено было, что мистер Пикквик и мистер Топман могут с большим комфортом поместиться в колымаге, которую немедленно и принесли в коридор. Отыскали четырех носильщиков, согласившихся поднять на свои плечи этот походный экипаж, и когда, наконец, мистер Пикквик и мистер Топман, прикрытые с обеих сторон огромной кожей, заняли в нем свои места, процессия в стройном порядке двинулась с места. Полицейская стража, как и следует, окружила кузов колымаги; Груммер и Доббли с триумфом пошли впереди; мистер Снодграс и мистер Винкель, под руку друг с другом, пошли сзади. Арьергард, как и следует, замкнули праздные зеваки города Ипсвича.