Мистер Уэллер почувствовал сильнейшее желание вышибить что-нибудь похожее на действительный стон из груди красноносого джентльмена; но он обуздал свою волю и проговорил довольно спокойным тоном:
— Что ж? Разве старик совратился с истинного пути?
— Совратился! Он никогда и не знал истинного пути, — сказала миссис Уэллер, — его сердце ожесточилось, душа окрепла, и воля его обращена на нечестивые дела. Каждый вечер этот добродетельный человек, — не хмурьтесь, мистер Стиджинс: я всегда скажу, что вы добродетельнейший человек, — каждый вечер он приходит к нам и сидит целыми часами; но это не производит на твоего отца никакого впечатления.
— Скажите, пожалуйста, это очень странно, — заметил Самуэль, — на меня бы авось это произвело сильнейшее впечатление, если бы я был на его месте. Жаль, очень жаль.
— Дело в том, молодой мой друг, — сказал мистер Стиджинс торжественным тоном, — что одебелело сердце вашего родителя, и тяжело слышит он своими умственными ушами. Ах, юный друг мой, кто бы кроме него мог устоять против победительного красноречия наших шестнадцати сестер, собирающих подписку на благочестивое дело? Добродетельные особы, принадлежащие к нашему обществу, желают снабдить детей вест-индских негров фланелевыми фуфайками и носовыми нравственными платками.
— Что это за носовые нравственные платки? — спросил Самуэль. — Я в жизнь не слыхал о такой мебели.
— Эти платки, юный друг мой, изобретены сразу для забавы и поучения, потому что по краям их четкими буквами изображены разные нравственные изречения, приспособленные к детскому разумению, — сказал красноносый джентльмен.
— Да, я видывал их в лавках полотняных товаров, — сказал Самуэль. — Выдумка недурная.
Мистер Стиджинс выпил глоток ананасового пунша и снова испустил глубокий вздох.
— И ваши дамы никак не могли уломать моего отца? — спросил Самуэль.