Батистовые платочки заколыхались теперь в воздухе с необыкновенной энергией и силой, потому что мистер Стиджинс пользовался особенной благосклонностью всех прекрасных леди, принадлежавших к кирпично-переулочному обществу соединенных друзей.
— Он может войти, я полагаю, — сказал мистер Гомм, бросая на дам умильные и нежные взоры. — Брат Теджер, просите сюда мистера Стиджинса.
Плешивый человек, откликнувшийся на имя брата Теджера, торопливо побежал на лестницу, и через минуту перед дверью залы послышались чьи-то тяжелые и неровные шаги.
— Валит, Сэмми, валит! — прошептывал мистер Уэллер, с трудом подавляя свой истерический смех.
— Не говори мне ничего, или я принужден буду уйти, — отвечал Самуэль. — Вот он ломится в двери. Я слышу, как он трется боком о штукатурку.
В то время как Самуэль говорил таким образом, маленькая дверь отворилась, и на пороге появился мистер Стиджинс всей своей особой. При входе его вся зала огласилась самыми неистовыми рукоплесканиями, сопровождаемыми топаньем ног и необузданным размахиванием батистовых платков; но, к великому удивлению, мистер Стиджинс на все эти изъявления задушевного восторга не думал отвечать ни поклоном, ни приветственной речью. Он стоял посреди залы, покачиваясь во все стороны, и неподвижно устремил свои глаза на оконечность свечи, поставленной на зеленом столике.
— Вы, кажется, нездоровы, брат Стиджинс? — шепнул ему мистер Антон Гомм.
— Нет, сэр, вы врете, — отвечал мистер Стиджинс свирепым тоном, — я совершенно здоров, если вы не совсем ослепли.
— Очень хорошо, — сказал мистер Антон Гомм, отступая на несколько шагов.
— Конечно, все в этой компании согласятся, что я именно таков, как мне следует быть, — сказал мистер Стиджинс.