— Конечно, конечно, — проговорил мистер Гомм.
— A кто не согласится, так оно того… того оно как… того… понимаете, сэр? — продолжал достопочтенный Стиджинс.
— Как вам угодно, — отвечал наобум мистер Антон Гомм.
В зале воцарилось глубокое молчание, и все, казалось, с нетерпением ожидали возобновления прерванных занятий.
— Не угодно ли вам обратиться к собранию, сэр? — сказал мистер Гомм.
— Нет, сэр, — отвечал мистер Стиджинс. — Нет, сэр. Не угодно, сэр.
Члены собрания переглянулись друг на друга, и ропот изумления пробежал по всей зале.
— По моему мнению, сэр, — сказал мистер Стиджинс, расстегивая верхние пуговицы своего сюртука и стараясь выражаться как можно громче, — по моему мнению, сэр, вы все тут перепились, нализались, как… как… как мерзавцы. Послушайте, Теджер, — продолжал мистер Стиджинс, обращаясь с возрастающей лютостью и свирепостью к небольшому плешивому человеку, — вы пьяны, сэр, пьяны как стелька.
С этими словами мистер Стиджинс, увлекаемый похвальным желанием поддержать и распространить трезвое состояние между всеми почтенными сочленами добродетельного общества, ударил мистера Теджера сжатым кулаком по самой середине носа с таким блистательным успехом, что плешивый человек опрокинулся навзничь и стремглав полетел по лестничным ступеням в нижний этаж.
С шумом, криком и плачевными взвизгами женщины повскакали со своих мест и устремились отдельными маленькими группами к любимым братцам, стараясь защитить их своими объятиями и руками от угрожающей беды. Такой взрыв сестринской привязанности оказался почти гибельным для мистера Гомма, снискавшего удивительную популярность в этом филантропическом кругу. Женщины густыми толпами обступили его спереди и сзади, повисли на его плечах, на шее, на руках, так что бедный президент чуть не задохся от этих пылких выражений братской дружбы и любви.