В одной из этих каморок находился теперь суровый и усатый мужчина лет сорока пяти, с плешивым и светлым лбом и с достаточным количеством черных волос на затылке и по обеим сторонам головы. Он был в сером фраке, застегнутом на все пуговицы, и в широкой тюленьей фуражке. При входе наших путешественников он оторвал глаза от завтрака и с большим достоинством посмотрел на мистера Пикквика и его друзей. Кончив этот обзор, он затянул какую-то мелодию, и его физиономия выразила совершеннейшее довольство самим собою, как будто он убедился окончательно, что никто здесь не может сравниться с его особой.
— Эй, малый! — сказал усатый джентльмен.
— Чего прикажете? — откликнулся грязнолицый малый, вынырнувший из вышеупомянутой конуры с полотенцем в руках.
— Подать белого хлеба.
— Слушаю, сэр.
— С ветчиной и маслом.
— Сию минуту.
Усатый джентльмен затянул опять какую-то мелодию и, подойдя к камину в ожидании бутерброда, подобрал фалды фрака и устремил пристальный взор на оконечности своих сапогов.
— Интересно знать, около какого пункта в Бате останавливается этот дилижанс, — сказал мистер Пикквик, ласково обращаясь к мистеру Винкелю.
— Гм… ге… это что значит? — сказал незнакомец.