— Конечно, конечно, — подтвердил мистер Топман.
— О, — вы злой человек! Я знаю, сэр, что у вас на уме.
— Что? — спросил мистер Топман, не думавший положительно ни о чем в эту минуту.
— Вы хотели сказать, что Изабелла несколько горбата… ну да, не отпирайтесь, я видела, что вы это тотчас же заметили. Что ж? Вы не ошиблись: у нее точно растет горб, этого скрыть нельзя — страшное несчастье для молодой девушки! Я часто говорю ей, что года через два она будет ужасным уродом. О, вы ужасный насмешник!
Обрадованный случаю прослыть знатоком женской красоты, мистер Топман не сделал никаких возражений и только улыбнулся с таинственным видом.
— Какая саркастическая улыбка! — заметила Рэчел. — Я боюсь вас, сэр.
— Меня боитесь?
— Я вижу вас насквозь, и от меня не укроются ваши мысли. О, я в совершенстве понимаю, что значит эта улыбка.
— Что? — спросил мистер Топман, искренне желавший открыть значение того, что было для него самого таинственной загадкой.
— Вы думаете, — начала тетушка, понизив голос на несколько тонов, — вы думаете, что горб Изабеллы еще не велика беда в сравнении с нравственными недостатками ее сестры. Ну да, Эмилия чрезвычайно ветрена, вы угадали. Сколько раз я проливала тайком горькие слезы при мысли об ужасном несчастьи, до которого, нет сомнения, доведет ее этот ужасный недостаток! Видите ли, она готова всем вешаться на шею, и простодушный отец — это всего убийственнее — ничего не замечает, решительно ничего! Если б он вполовину был так же проницателен, как вы, — сердце его надорвалось бы от отчаяния, уверяю вас. Что делать? Любовь к детям совсем ослепила его глаза. Ох, быть тут худу, быть тут худу!