Потом мистер Уифферс прибавил, что он отчасти сам виноват в этом деле, так как характер его слишком снисходителен и уклончив. Так однажды, по своему добродушию, он согласился кушать соленое масло, и потом, в другом случае, вследствие внезапной болезни истопника, забылся до такой степени, что принял на себя унизительный труд втащить наверх корзину с углями. Признаваясь таким образом в этих недостатках, мистер Уифферс осмеливался питать надежду, что все это не унизит его служебной репутации в глазах почтенных джентльменов, тем более что в последнее время он исправился некоторым образом.
Речь мистера Уифферса была принята с оглушительным восторгом, и президент немедленно предложил пить его здоровье. Затем сам мистер Уифферс предложил тост в честь мистера Уэллера, за нравственное достоинство которого достаточно ручались дружба и рекомендация мистера Джона Смокера. Выпив два стакана пунша и один мадеры, Самуэль, выступив на середину комнаты, благодарил компанию следующей речью:
«За ласку, ребята, за приятство, дружбу и компанию благодарю вас от чистого сердца. Я слышал давно, что вы — народ продувной; но мне не приходило и в голову, что все вы, так сказать, подобраны молодец к молодцу. Надеюсь, что вы никогда не ударите в грязь лицом и не уроните своего достоинства на общественных гуляньях, где я, быв еще ребенком, с наслаждением смотрел на всякого ливрейного лакея. Мне приятно засвидетельствовать особенное почтение другу моему, Обжигайле, за ту ласку, которой он меня удостоил при первом знакомстве. Что ж касается этого бедняги, потерявшего место, я желаю ему найти самую веселую и красивую должность, с горячим супом и пирогами, которых он вполне заслуживает как джентльмен, скрасивший своим краснобайством всю вашу суварею». И когда Самуэль, при общих рукоплесканиях, сел на свое место, некоторые джентльмены объявили, что вечер их кончен.
— Это что значит? Неужто вы хотите сказать, что вы уж идете, любезный друг? — сказал Самуэль мистеру Джону Смокеру.
— Надобно идти, долг службы, — сказал мистер Смокер. — Я обещал Бентаму.
— А! Очень хорошо, — сказал Самуэль. — Это другое дело, иначе, пожалуй, Бентам уволит себя от вашей службы. — А вы куда, Обжигайло?
— Иду и я, — сказал джентльмен в треугольной шляпе.
— Как? На чью же голову остается здесь эта порция пунша? — вскричал Самуэль. — Нет, вздор, ты сядешь опять, Обжигайло.
Мистер Токкель не мог устоять против такого соблазна. Он снял шляпу, поставил в угол палку и сказал, что готов еще выцедить стаканчик для восстановления дружбы.
С ними остался и светло-синий джентльмен, так как он был из одного дома с мистером Токкелем. После второго или третьего стакана пунша Самуэль потребовал устриц из лавки зеленщика, и эффект этого угощения оказался превосходным. Мистер Токкель, с треугольной шляпой на голове и палкой в руках, принялся по разбросанным раковинам выплясывать лягушечий танец под аккомпанемент светло-синего джентльмена, который весьма искусно выигрывал такт на головной гребенке, в совершенстве заменившей музыкальный инструмент. Наконец, когда пунш был кончен и ночь прошла, они отправились по своим домам. Лишь только мистер Токкель выбрался на свежий воздух, как им овладело внезапное желание протянуться и лечь на камни тротуара. Самуэль не думал противоречить; но, сберегая треугольную шляпу, которую без того могли бы украсть, он приплющил ее к голове светло-синего джентльмена, с величайшими усилиями продолжавшего свой путь. Мистер Уэллер прислонил его к подъезду в доме его господина, впихнул ему в руки швейцарскую булаву, позвонил в колокольчик и спокойно пошел к себе домой.