— Вы так думаете? — спросил мистер Уэллер.
— Как же иначе? Все они пьют, курят, поют и кричат, как в какой-нибудь харчевне, — отвечал мистер Пикквик. — Они, очевидно, не думают о своем положении.
— Что правда, то правда, сэр, — заметил мистер Уэллер, — есть тут джентльмены, которые не думают ни о чем: тюремная жизнь для них — вечный праздник. Портер, кегли и карты — чего им больше? Но есть, конечно, в этих стенах и такие горемыки, которым не пойдет на ум этот кутеж. Они бы и рады заплатить своим заимодавцам, если бы могли. Здесь они с тоски пропадают. Дело вот в чем, сэр: если, примером сказать, запропастится сюда какой-нибудь забулдыга, привыкший таскаться по харчевням, ну, дело известное, ему все равно, были бы только пиво да карты, но человеку работящему, скажу я вам, беда сидеть в тюрьме. Так поэтому, оно, знаете, человек на человека не походит, и не всем тут масленица, как можно, пожалуй, подумать с первого раза. Получается неровно, как говорил мой почтенный родитель, когда ему приготовляли грог и воды было больше, чем джина.
— Справедливо, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, — вполне справедливо.
— На свете все бывает, — продолжал мистер Уэллер после минутного размышления. — Привычка много значит, и я помню, мне рассказывали когда-то об одном грязнолицем человеке, которому нравилось жить в долговой тюрьме.
— Кто же это такой? — спросил мистер Пикквик.
— Вот уж этого я никак не могу сказать вам, — отвечал Самуэль. — Знаю только, что этот человек всегда ходил в сером фраке.
— Что он сделал?
— A то же, что и многие другие люди почище его: покутил на свой пай да и попался в лапы констеблю.
— То есть, другими словами: он наделал долгов? — спросил мистер Пикквик.