Самуэль искоса взглянул на своего господина, желая, вероятно, уловить на его физиономии впечатление, произведенное зрелищем этого печального и грязного жилища. Великий человек был совершенно спокоен.
— A эти господа, что спят в этой комнате, джентльмены, я полагаю? — спросил мистер Уэллер.
— Джентльмены с маковки до пяток, — отвечал мистер Рокер. — Один из них выпивает в сутки по двенадцати кружек пива и не выпускает трубки изо рта.
— Молодец! — заметил Самуэль.
— Первый сорт! — подтвердил тюремщик.
Нисколько не озадаченный этим известием, мистер Пикквик с улыбкой объявил о своей решимости испытать на себе в эту ночь снотворное влияние чудесной койки.
— Вы можете, сэр, ложиться, когда вам угодно, без всякой церемонии, — сказал тюремщик и, слегка кивнув головой, оставил своего арестанта.
Мистер Пикквик и слуга его остались в галерее. Было жарко, душно и темно. Двери от маленьких каморок по обеим сторонам галереи были немного приотворены. Прогуливаясь взад и вперед, мистер Пикквик заглядывал в них с большим участием и любопытством. В одной комнате, через густое облако табачного дыма, разглядел он четверых дюжих молодцов, игравших в засаленную колоду карт за столом, уставленным со всех концов полуопорожненными кружками пива. В соседней каморке сидел одиноко джентльмен степенной наружности, перебирая пачки грязных бумаг, пожелтевших от пыли: он хотел, казалось, при свете сального огарка писать, чуть ли не в сотый раз, длинную историю своих душевных скорбей и огорчений в назидание какому-нибудь великому человеку, который, по всей вероятности, никогда не станет и читать этого литературного произведения. В третьей комнате виднелось целое семейство: муж, дети и жена; они стлали постель на полу и на стульях, где должны были провести эту ночь младшие члены семьи. В четвертой, пятой, шестой, седьмой и т. д. — шум, толкотня, пиво и табак, стук, брань, смех и карты — тюремная жизнь во всем разгаре.
В самых галереях, и особенно на ступенях лестницы, виднелись разнообразные джентльмены с более или менее замечательными физиономиями. Одни прохаживались взад и вперед, вероятно, потому, что их комнаты унылы и пусты; другие потому, что в комнатах душно и тесно; но большая часть этих господ, томимых внутренним беспокойством, выходили из своих убежищ с единственной целью убить как-нибудь однообразные часы затворнической жизни. Были тут люди из всех сословий, от земледельца в бумазейной куртке до промотавшегося эсквайра в шелковом халате с изодранными рукавами; но все они отличались одним и тем же беспечным видом и той беспардонной заносчивостью, которая составляет особенность тюремной атмосферы. Всего этого невозможно изобразить словами; но тем не менее вы поймете эту жизнь в одно мгновение ока, лишь только перешагнете за порог долговой тюрьмы и потрудитесь взглянуть на пеструю группу, представлявшуюся теперь наблюдательному взору великого мужа.
— Странно, Самуэль, — сказал мистер Пикквик, облокотившись на лестничные перила, — из всего того, что я здесь вижу и слышу, можно прийти к заключению, что арест за долги не составляет, по-видимому, никакого наказания для этих господ.