— Браво, браво! Отмахни еще коленцо… раз, два, три — браво, Зефир, браво! Будь я проклят, если ты не рожден для сцены. Раз, два, три. Ура!
Эти энергичные восклицания, произнесенные громогласно и сопровождавшиеся весьма неосторожным смехом, пробудили мистера Пикквика от той вереницы грез, которая успевает пронестись над спящим за полчаса, хотя он воображает, что вращается в этой фантастической сфере уже три или четыре недели.
Лишь только замолк этот голос, в комнате послышалась такая страшная возня, что даже стекла задребезжали в своих рамах и постели задрожали. Мистер Пикквик вскочил и несколько минут смотрел с безмолвным изумлением на сцену, открывшуюся перед его глазами.
На полу посреди комнаты какой-то мужчина в длинном зеленом сюртуке, широких панталонах и серых бумажных чулках выделывал вприсядку замысловатые па национальной матросской пляски, представляя карикатурные образчики грациозности и легкости в движениях, которые были на самом деле столь же нелепы, как его костюм. Другой мужчина, очевидно пьяный, сидел на своей койке на корточках между двумя простынями и употреблял тщетные усилия припомнить мелодию какой-то комической песни; между тем, третий молодец, сидевший также на постели, апплодировал обоим своим товарищам с видом знатока и поощрял их громогласными восклицаниями, пробудившими мистера Пикквика от сна.
Этот последний джентльмен принадлежал к разряду тех удивительных молодцов, которых личность вполне может обнаруживаться только в этих странных местах. В несовершенном виде их можно временами встречать в трактирах и на постоялых дворах; но полного и самого роскошного расцвета они достигают только в этих искусственных теплицах, устроенных, по-видимому, нарочно для их комфорта.
Это был высокий и дюжий молодчина с оливковым цветом лица, длинными черными волосами и густыми косматыми бакенбардами, ниспадавшими до подбородка. Галстука на шее у него не было, так как он играл весь день в ракетки, и через открытый воротник его рубашки виднелись густые волосы, которыми обросла его грудь. На голове он носил бумажный французский колпак, один из тех, которые продаются на толкучем рынке по восемнадцати пенсов за штуку. Колпак украшался длинными арлекинскими кисточками, чудно гармонировавшими с бумазейной курткой этого джентльмена. Его толстые и длинные ноги затягивались в оксфордские панталоны. Штиблеты без пяток и грязные белые чулки довершали весь туалет. Подтяжек на нем не было, и казалось, ни одна пуговица не сходилась с петлей. Во всей этой фигуре, чрезвычайно дерзкой и нахальной, отражался какой-то особенный род совершенно оригинального молодечества, неподражаемого и неуловимого в своих оттенках.
И этот молодец первый обратил на себя внимание мистера Пикквика. Он лукаво подмигнул Зефиру и с комической важностью просил его не разбудить почтенного старика.
— Да уж старичок, кажется, проснулся, бог с ним! — сказал Зефир, делая крутой поворот налево кругом. — Здравствуйте, сэр! Мое вам глубокое почтение, мистер Шекспир. Здорова ли ваша бабушка? Как поживают Мери и Сара? В каком положении ваша прелестная супруга? Примите на себя труд завернуть к ним мой поклон в первый пакет, который вы благоизволите отправить домой. Я бы и сам не прочь отправить к ним свое наиглубочайшее, только оно, знаете, сэр, боюсь, что экипаж мой не довезет… колеса изломаются, сэр.
— Зачем ты беспокоишь маститого старца всеми этими учтивостями, Зефир? — сказал шутливым тоном джентльмен в бумазейной куртке. — Разве ты не видишь, что ему хочется выпить? Спроси-ка лучше, что он изволит кушать?