— Последний сюртук, почтеннейший… был да сплыл… физические нужды… телесные потребности… человек немощен. Кормился сапогами… две недели. Шелковый зонтик… слоновая рукоятка… еще неделю… честное слово… спросите Иова… все знает.
— Кормился три недели сапогами и шелковым зонтиком со слоновой рукояткой — боже мой! — что это значит? — воскликнул мистер Пикквик, который читывал о подобных вещах только в описаниях кораблекрушений.
— Сущая правда, — подтвердил Джингль, тряхнув головой. — Все спустил в лавку ростовщика… небольшие деньги… огромные проценты… ничего нет больше… все они мерзавцы.
— А! — сказал мистер Пикквик, успокоенный несколько этим объяснением. — Теперь я понимаю вас. Вы заложили свой гардероб ростовщику.
— Все до последней рубашки… Иов тоже… тем лучше… прачке не платить, скоро шабаш… слягу в постель… умру… поделом вору и мука… шабаш!
Все эти будущие подробности своей жизненной перспективы мистер Джингль передал с обыкновенной торопливостью, поминутно моргая глазами и корча свою физиономию в жалкую улыбку. Но мистер Пикквик легко заметил это неискусное притворство, и ему даже показалось, что глаза Джингля были увлажены слезами. Он бросил на него взгляд, исполненный самого глубокого сострадания.
— Почтенный человек, — пробормотал Джингль, закидывая свою голову и с чувством пожимая руку мистера Пикквика. — Неблагодарный пес… стыдно плакать… не ребенок… не выдержал… лихорадочный пароксизм… слабость… болезнь… голоден. Заслужил по делам… сильно страдал… очень… баста!
И, не чувствуя более сил притворяться хладнокровным, несчастный человек сел на лестничной ступени, закрыл лицо обеими руками и зарыдал, как дитя.
— Ну, полно, полно, — сказал мистер Пикквик, растроганный до глубины души. — Вот я посмотрю, что можно для вас сделать, когда будут прояснены все обстоятельства нашего дела. Надобно поговорить с Иовом. Да где он?
— Здесь я, сэр, — откликнулся Иов, выступая на лестничную ступень.