Описывая в свое время наружность этого молодца, мы сказали, кажется, что глаза у него заплыли жиром; но теперь, в эпоху нищеты и скорби, они, по-видимому, хотели выкатиться из своих орбит.
— Здесь я, сэр, — сказал Иов.
— Подойдите сюда, любезный, — сказал мистер Пикквик, стараясь принять суровый вид, между тем как четыре крупные слезы скатились на его жилет.
Иов подошел.
— Вот вам, любезный, вот вам!
Что! Пощечину? Когда говорят: «Вот вам!» — так обыкновенно разумеют пощечину на повседневном языке. И мистер Пикквик, рассуждая эгоистически, мог бы при этом удобном случае разразиться самой звонкой пощечиной: он был обманут, одурачен и жестоко оскорблен этим жалким негодяем, который теперь совершенно был в его руках. Но должны ли мы сказать всю правду? В кармане мистера Пикквика произошел внезапный звон, и когда вслед за тем он протянул свою руку горемычному Иову, глаза его заискрились живейшим удовольствием, и сердце переполнилось восторгом. Совершив этот филантропический подвиг, он, не говоря ни слова, оставил обоих друзей, пораженных превеликим изумлением.
По возвращении в свою комнату, мистер Пикквик уже нашел там своего верного слугу. Самуэль обозревал устройство и мебель нового жилища с чувством какого-то угрюмого удовольствия, весьма интересного и забавного для посторонних глаз. Протестуя энергично против мысли о постоянном пребывании своего господина в тюремном замке, мистер Уэллер считал своей нравственной обязанностью не приходить в восторг от чего бы то ни было, что могло быть сделано, сказано, внушено или предложено в этом месте.
— Ну, что, Самуэль? — сказал мистер Пикквик.
— Ничего, сэр, — отвечал мистер Уэллер.
— Помещение довольно удобное, Самуэль?