— Ты ведь, я думаю, нарочно старался задевать колесом за тумбы: от тебя ведь это станется, дедушка, — заметил Самуэль.
— Да таки нешто, уж если признаться по совести, раза три-четыре я повертывал и зацеплял таким манером, что этот пастырь чуть не перекувырнулся на мостовую. Это было ненароком, то есть невзначай, друг мой любезный.
Здесь старый джентльмен принялся раскачивать головой с боку на бок, и щеки его раздулись до невероятной степени. Эти зловещие признаки не на шутку встревожили его возлюбленного сына.
— Не бойся, Самуэль, друг любезный, — сказал старик, когда он, наконец, после многих судорожных потрясений, получил опять способность говорить. — Мне только хочется добиться того, чтобы этак можно было посмеяться втихомолку, не беспокоя добрых людей.
— Нет уж, я бы лучше советовал тебе не доходить до этого искусства, — возразил Самуэль. — Штука будет опасная.
— Разве это нехорошо, Сэмми?
— Совсем нехорошо.
— Жаль, очень жаль. Если бы удалось мне со временем навостриться в этом художестве, так мачеха твоя авось перестала бы меня шпынять за нескромную поведенцию и в доме моем авось водворилась бы супружеская тишина. Но, кажется, ты говоришь правду, Самуэль: этим способом немудрено ухайдокать себя до того, что будешь, пожалуй, на один только волосок от паралича. Спасибо тебе, сынок.
Разговаривая таким образом, отец и сын подошли наконец к покойчику, то есть к комнате подле буфета. Мистер Уэллер младший отворил дверь, они вошли.
— Здравствуйте, маменька! — сказал Самуэль, учтиво приветствуя эту леди. — Как ваше здоровье, господин пастырь?