— В этом не может быть ни малейшего сомнения, — подтвердил Самуэль. — Какую же суету вы предпочитаете для собственного употребления, сэр? Какая суета приятнее отзывается на ваш вкус?
— Ах, молодой друг мой, — отвечал мистер Стиджинс. — Я презираю все виды этих сует; но уж если какой-нибудь из них менее других для меня отвратителен и противен, так это — влага, называемая ромом, и в настоящем случае, молодой друг мой, я, быть может, не отказался бы промочить иссохшее горло горячим ромом с тремя кусками сахара, разведенными в стакане.
— Это очень хорошо, сэр; но с прискорбием я должен заметить, что этой-то именно влаги и не позволяют держать в буфете нашего заведения.
— О, безжалостные, жестоковыйные, одебелелые сердца! — воскликнул мистер Стиджинс. — О, неумолимые гонители человеческих недугов!
С этими словами мистер Стиджинс опять возвел наверх свои глаза и ударил себя зонтиком по жилету. И должно сказать правду, негодование достопочтенного джентльмена было на этот раз выражением искреннего и непритворного чувства.
Сделав еще несколько выразительных замечаний относительно бесчеловечия и чудовищной жестокости содержателей тюремного буфета, мистер Стиджинс с похвалой отозвался о другой влаге, называемой портвейном, и оказалось, по его словам, что эта суета может, в известных случаях, служить суррогатом горячего рома, особенно если разводить ее теплой водой, сахаром и корицей. На этом основании сделано было соответствующее распоряжение относительно бутылки портвейна, и когда Самуэль отправился в буфет, красноносый джентльмен и миссис Уэллер одновременно взглянули на мистера Уэллера старшего и одновременно испустили по глубокому вздоху и стону.
— Ну, друг мой Сэмми, — сказал старый джентльмен, когда сын его воротился из буфета, — я надеюсь, что ты надолго развеселишься после этого родственного визита. Как тебе нравится эта приятная беседа, Сэмми?
— Перестань, закоснелая душа, — отвечал Самуэль, — прошу тебя не обращаться ко мне с такими замечаниями. Молчи лучше и слушай.
Но эти слова, по-видимому, вовсе не произвели вожделенного результата. Мистер Уэллер старший никак не мог обуздать своего странного припадка, и в ту пору как супруга его и мистер Стиджинс сидели пригорюнившись на своих стульях, с глазами, поднятыми к потолку, старый джентльмен принялся выделывать в воздухе таинственные жесты, служившие выражением его пламенного желания расплющить красный нос вышеозначенного Стиджинса, и было очевидно, что эта пантомима доставляла ему величайшее утешение и отраду. Однако ж, продолжая выделывать эти штуки, старый джентльмен едва не попал впросак; когда мистер Стиджинс припрыгнул со своего места навстречу глинтвейну, принесенному из буфета, голова его чуть-чуть не пришла в соприкосновение со сжатым кулаком, которым мистер Уэллер старший описывал в воздухе свои воображаемые фейерверки.
— Ах ты, неуклюжий старичина! — сказал Самуэль, поспешивший весьма кстати на выручку своего отца. — Что это тебе вздумалось с таким азартом протянуть руку в этому стакану? Разве не видишь, что ты чуть не задел этого джентльмена?